В случае же «Эры милосердия» мы имеем обратную пародию, пародирующую (простите за неизбежную тавтологию) пародию сатирическую. Разумеется, я имею в виду лишь некоторые элементы по преимуществу серьезного и весьма непростого романа.
Зачем же, для чего понадобилось Вайнерам вводить героев сатирического произведения в качестве второстепенных, фоновых персонажей в милицейский детектив – вопрос непростой. И ответ на него – тем более. Возможно, конечно, просто из литературного озорства ярких писателей, отплативших Ильфу и Петрову за насмешки над любимым жанром той же монетой. Возможно, чтобы вплести в ткань повествования ниточки, привязывающие «Эру милосердия» к определенному культурному контексту.
Но, кажется мне, была еще одна причина.
Между «Золотым теленком» и «Эрой милосердия», словно черная дыра, словно непреодолимая пропасть, пролегла война. Страшная, жестокая война. И эти несколько персонажей из довоенного произведения оказываются крохотными осколками безвозвратно ушедшего времени. Чудом уцелевшие единички из великого множества забавных и колоритных фигур, вышедших некогда из-под пера (из-под перьев) веселых друзей-писателей.
Киевские родственники Бомзе (или Паниковского) – где они?
В Бабьем Яру.
Пикейные жилеты, спорившие о мировой политике на улицах Черноморска (за которым явственно проглядывает Одесса), все эти Валиадис, Фунт – где они? Дрейфус, старик Кукушкинд из канувшего в Лету «Геркулеса» – где они?
Во рву Дольникского гетто под Одессой.
А молодые персонажи? Сколько из них могли пережить войну, сколько вернулись в родные дома калеками?
Сын Бомзе (вайнеровского Бомзе) погиб в ополчении, под Москвой, в 1941 году:
«Сына Бомзе – студента четвертого курса консерватории – убили под Москвой в октябре сорок первого. Он играл на виолончели, был сильно близорук и в день стипендии приносил матери цветы»[218].
И нет больше озорства. Есть очень грустная и изящная отсылка к трагедии войны и Холокоста.
Обратная сторона пародии, ее изнанка – трагедия.
Вот ведь какие неожиданные открытия можно сделать, зацепившись за одну лишь странность – несовпадение кинематографического возраста, с возрастом романным. Разумеется, они, эти открытия, субъективны. Разумеется, я мог вычитать следы из «Теленка», которые свидетельствуют просто о том, что писатели, без всяких задних мыслей, задействовали застрявшие в памяти детали из «Теленка» и «Стульев» – ведь недаром сатирическая дилогия входила в состав обязательного чтения для советского интеллигента, не зря цитатами из Ильфа и Петрова сыпали направо и налево. Так что, может быть, случайность.
И сходство сюжетов и ситуаций из повести Аркадия Адамова и романа братьев Вайнеров – тоже можно объяснить случайностью. Застряла в памяти история, читанная два десятилетия назад, легла на возникший замысел – вот и сходство.
Посмотрим же на третью загадку. Вернее – первую, с которой я начал все эти заметки. Владимир Высоцкий в роли Глеба Жеглова. Может быть, и появление в фильме Высоцкого случайность?
По словам авторов романа и сценария, прочитав за одну ночь, еще в рукописи, «Эру милосердия», Высоцкий следующим же утром пришел к ним:
«“Я пришёл застолбить Жеглова... Вы же не делаете вид, что не знаете, что это – сценарий гигантского многосерийного фильма, и Жеглова в этом фильме хотел бы играть я. И вообще, так, как я, вам Жеглова никто не сыграет”.
Мы тут, естественно, съехидничали и сказали: “А чего ты так уж... Неужели, например, Сергей Шакуров сыграет хуже тебя?” Володя задумался... Да“... Серёжка сыграет, как я”. Но мы на этом не угомонились и продолжали ехидничать. Я его спросил: “А Николай
Губенко чем бы хуже тебя сыграет?” Тут уже Высоцкий задумался всерьёз – это при той быстроте, которая была ему свойственна! Потом сказал: М“-да... Об этом я не подумал... Коля лучше меня сыграет… Да вам-то лучше не надо, вам надо, как я его сыграю!”»[219]