И далее следует целая цепочка вопросов – о Боге, ограниченном в возможностях, о Боге-ребенке (он не жесток, он всего лишь по-детски реагирует на незнакомый мир, по-детски познает его). Действительно, правильно ли человек оценивает цель процесса творения? Впрочем, все это – включая оригинальное предположение о Боге-ребенке – высказывает Крис, то есть герой книги. Не автор. Собственно говоря, сам Лем в «Фантастике и футурологии» пишет об этом:
«…решение наводит на идею ущербных богов (которую полусерьезно я излагал в нескольких произведениях, например в “Солярисе”…)»[305].
Это не значит, разумеется, что Лем написал религиозный роман, – просто он воспользовался привычными в западной культуре понятиями и образами для того, чтобы показать столкновение – или Контакт – человека с кем-то (чем-то) принципиально, совершенно Другим.
Книга ставит философскую проблему, лишь в малой степени относящуюся к этике. То есть, разумеется, есть здесь и вопрос ответственности ученого за результаты своей деятельности, и вина перед близкими, которая обременяет многих, и боль от невозможности исправить прошлые ошибки, и прочее, прочее... Но не это завязывается в основной узел романа «Солярис». Основной узел – Контакт. Вот только с кем?
Крис Тарковского и Крис Содерберга получают то, к чему стремятся более всего. В русской экранизации, потеряв любимую, герой обретает возвращение домой – в семью, к отцу. Вернее, иллюзию возвращения (помните – в финальной сцене отчий дом стоит на крохотном островке посреди чужого океана, а земной дождь идет не снаружи, а внутри него?). Собственно, «усталость» Криса-Баниониса, на которую когда-то обращала внимание Майя Туровская[306] , – это результат его страстного нежелания лететь на станцию и столь же страстного желания вернуться домой.
Все детали в той давней экранизации подчинены созданию у зрителя чувства ностальгии по утраченному, желанию любой ценой вернуться в прошлое, где уютно и тепло. Старинная (или имитирующая старину) мебель в кают-компании, столь неуместная на космической станции; бокалы тонкого стекла, музыка Баха, гравюры, изображающие первые летательные аппараты, такие смешные и такие прекрасные.
Океан планеты Солярис в фильме Тарковского – то же самое, что и комната исполнения желаний в «Сталкере» или Золотой Шар в «Пикнике на обочине» Стругацких. Некто непознаваемый, Иной, с большими, почти божественными возможностями. Или даже без «почти». Он (она) щедро одаривает просящих, но, во-первых, нужно уметь просить, а во-вторых – нужно уметь платить. Океан одаривает Криса любимой женщиной, – и Крис ее отвергает, ибо не любовь для него истинная ценность. Истинная ценность для героя фильма – возвращение к корням. И Океан послушно забирает отвергнутый дар: Хэри отправляется в небытие с согласия Криса (разумеется, его приходится долго уговаривать – уговаривают и Сарториус, и Снаут, и сама Хэри). А за это получает… нет, не возвращение к корням, но имитацию оного. Иллюзию. Искусственный рай, так похожий на рай настоящий.
В Каббале – еврейском мистическом учении – среди множества сложных и неожиданных образов и понятий существует понятие «Рай-подобие», иллюзорный Рай. Согласно каббалистическим представлениям, человек после смерти может оказаться не в истинном, настоящем Раю, а в Раю-подобии, иллюзорном Раю, который предоставляет ему все, о чем некогда мечталось человеку при жизни. Есть хасидский рассказ о том, как преданный слуга-возчик одного праведника, когда его спросили, о чем он мечтает, ответил: чтоб повозка не ломалась, лошадь была сытой, а дорога – ровной. И после смерти он получил именно это – душа его спала в бесконечном сне, и в этом бесконечном сне он запрягал сытую резвую лошадку в новенькую коляску и всё ехал, ехал по бесконечной ровнехонькой дороге – ехал и ехал, и испытывал при этом настоящее счастья. И этот сон его души будет продолжаться до конца времен…
Собственно говоря, и в русской литературе есть весьма близкая к такому понятию сцена – финал романа Михаила Булгакова «Мастер и Маргарита»:
«– …Смотри, вон впереди твой вечный дом, который тебе дали в награду. Я уже вижу венецианское окно и вьющийся виноград, он подымается к самой крыше. Вот твой дом, вот твой вечный дом. Я знаю, что вечером к тебе придут те, кого ты любишь, кем ты интересуешься и кто тебя не встревожит…»[307]
Эта сцена так похожа – не по тексту, разумеется, но по духу, по внутреннему смыслу – на финальный эпизод «Соляриса» Тарковского, что невольно приходит в голову, будто эпизод появился не столько под влиянием Лема, сколько под впечатлением от Булгакова: