«Открыв глаза, я решил, что спал всего несколько минут. <…> Напротив койки, у наполовину закрытого иллюминатора, в лучах красного солнца кто-то сидел на стуле. Это была Хэри, в летнем платье, босая, нога на ногу, темные волосы зачесаны назад, тонкая ткань подчеркивала фигуру…»[301]
Они приходят по ночам.
«Гости».
Призраки станции «Солярис»
Если вспомнить экранизацию «Солярис» С. Содерберга, мы увидим в деталях еще больше отличий от романа. Например, история Снаута (в фильме он носит более американское имя Сноу) «расшифрована» (на самом деле, придумана) Содербергом как эффектный, чисто «готический» ход в «готическом» же фильме: история двойника, убивающего оригинал, давно стала одной из мифологем американского искусства – от Эдгара По («Вильям Вильсон») до Рэя Брэдбери («Корпорация “Марионетки”»). Тем более что в подобных историях уже стало традиционным слегка поддразнивать зрителя и читателя: так кто кого убил? Оригинал – двойника или двойник – оригинала?
Казалось бы, уж эта ситуация, этот ход никакого отношения к роману не имеет. Казалось бы.
Но…
«– Ты не Гибарян.
– Извини. А кто же? Может быть, твое сновидение?
– Нет. Ты кукла. Но ты об этом не знаешь.
– А ты знаешь, кто ты?»[302]
В самом деле: ведь роман построен таким образом, что читатель не знает, все ли герои – люди. Может быть, настоящий человек – это Крис Кельвин, рассказчик, «благородный путешественник» – в терминах готического канона. Хотя и о нем автор выражает сомнение – устами «гостьи» Хэри:
«– Хэри? – медленно повторила она еще раз.– Но... я... не Хэри. Кто я?.. Хэри? А ты, ты?!
Неожиданно ее глаза расширились, засветились, слабая изумленная улыбка озарила ее лицо.
– Может, ты тоже? Крис! Может, ты тоже?!»[303]
Таким образом, и тема двойников, которыми Некто пытается заменить подлинных людей, тоже задана Лемом. Просто в фильме Содерберга это сделано более явно, не так завуалированно, не так двусмысленно, как сделал Лем. Замечу, что как раз двусмысленность, неявность, неопределенность пугающих событий характерна, опять-таки, для готической прозы. Но, повторяю, экранизация позволяет лучше (хотя и упрощенней) осознать внутренний смысл литературной основы – при том, что сам Лем так не считал. Американскую экранизацию он назвал «идиотской», а о русской заметил:
Так о чем же все-таки писал Лем? Однажды он ответил: «О том, что среди звезд нас ждет Неведомое». Формулировка столь же расплывчатая, сколь и красивая. А что такое Неведомое? Непознанное? Непознаваемое?
Тема Контакта – это ведь тема контакта не только человека с иным разумом, но и иного разума – с человеком. Героям романа кажется, что разумный океан Солярис жесток – бесцеремонно вторгается в психику человека, в подсознание, в воспоминания. Но ведь и люди по отношению к нему столь же жестоки! Ради исследования облучают непонятную планету жестким излучением. Кстати, именно после этого в романе начинают происходить странные и страшные события – появление на земной станции «гостей». «Облучение» океана (океанши) жестким излучением, по сути, – аналог изнасилования. И тогда «гости», включая Хэри, – результат этого преступного акта, своего рода выкидыш…
...В отличие от фильмов Тарковского и Содерберга, в романе мы можем лишь догадываться о том, что за «гости» приходят к другим героям – доктору Снауту и доктору Сарториусу. Нет в книге ни странного сарториусовского карлика (Тарковский), ни брата-близнеца Сноу (Содерберг).
Для режиссеров это было не столь важно. Хотя, разумеется, каждый опять-таки использовал свой вариант. Например, религиозная составляющая романа и обеих экранизаций столь очевидна, что говорить о ней подробно, возможно, не имеет смысла. Контакт в «Солярис» – это встреча с Творцом (разумному океану приданы черты божества, правда, в романе не столь явно, как в фильмах). Для Тарковского и Содерберга такая встреча становится поводом к самопознанию. У Лема идея гораздо глубже: творение познает себя и Творца, но и Творец занимается тем же. Акт творения – это и акт познания: как для творения, так и для Творца.