«Кто-то шел босиком, как ему показалось. Крис замер. Это была девочка лет 12-ти, в короткой юбочке, рыжеволосая, стройная…»[294]
Она проходит по коридору станции, глядя перед собой, помахивая колокольчиком и не замечая оторопевшего Криса. И тут сразу вспоминается произведение, с отрывка из которого я начал этот очерк, – «Падение дома Ашеров» Эдгара По:
«Пока он говорил это, леди Маделина (так ее звали) прошла по отдаленной части покоя и, не заметив моего присутствия, скрылась»[295].
Славой Жижек по поводу «чудовищной Афродиты», являющейся Гибаряну, пишет:
«Разница между Хэри, являющейся Кельвину, и «чудовищной Афродитой», являющейся Гибаряну, одному из коллег Кельвина по космическому кораблю (в романе, а не в фильме – в фильме Тарковский заменил ее невинной светловолосой девушкой), в том, что призрак Гибаряна принадлежит не воспоминаниям о «реальной жизни», а чистой фантазии... Не выдержав столкновения с этим первобытным материнским фантазматическим призраком, Гибарян умирает от стыда»[296].
Отсылка к «Падению дома Ашеров» в фильме представляется мне неслучайной: ведь и Юри Ярвет, замечательный артист, играет не столько лемовского доктора Снаута, сколько несчастного, запуганного Родерика Ашера:
«В поведении моего друга меня сразу поразила некая непоследовательность – некий алогизм; и я скоро понял, что проистекал он от многих слабых и тщетных попыток унять постоянную дрожь – крайнее нервное возбуждение…
…Он очень страдал от болезненной обостренности чувств… свет, даже самый тусклый, терзал ему глаза…
Я понял, что он во власти ненормальной разновидности страха…»[297]
Будем справедливы: сам Лем, сознательно или нет, подчеркивает это сходство:
«Снаут смотрел на меня, сощурившись, будто от яркого света. Груша выпала у него из рук и запрыгала по полу, как мячик. Из нее вылилось немного прозрачной жидкости. В лице у Снаута не было ни кровинки. Я был слишком растерян и не мог произнести ни слова. Молчаливая сцена продолжалась до тех пор, пока его страх каким-то странным образом не передался и мне… Он съежился в кресле…»[298]
Но и сознательного цитирования рассказа Эдгара По, скорее всего, не было: все та же готическая природа романа потребовала в фильме образы, более характерные для этого жанра, нежели те, которые придумал сам Лем. Визуализация готики потребовала замены неуместной для европейской традиции экзотической чернокожей «Великой Матери-Богини» (а Жижек именно ее имеет в виду) на тоненькую, хрупкую болезненную девочку с колокольчиком. Девочку-призрак, приходящую из детства...
То, что «гости» приходят во сне, в романе объясняется тем, что Солярис исследует подсознание обитателей станции именно ночью, когда сознание спит, и образы, существующие в подсознании, – ярче. Но ведь и в готической литературе привидения приходят ночью! Правда, объяснения уже иные: ночь – время, «когда … пробуждаются силы зла»[299]…
]«Тяжелый стон, вырвавшийся как будто из стесненной сильным отчаяньем груди, его внезапно пробудил. Он открыл глаза и при свете огня, еще не погасшего в камине, увидел подле себя Дашу. Вид ее очень его удивил, но его еще более поразило ее одеяние…»[300
Это из классической «готики». А вот из «Солярис»: