Перевод И.Б. Мандельштама тоже не содержит «отсебятины». Хотя он, конечно, выглядит мягче, чем у Щепкиной-Куперник – вместо грубого «жид» Мандельштам везде пишет «еврей». Собственно, его перевод и процитирован в советском издании «Айвенго», не буду повторяться.
Так что дело было не в переводах на русский язык – оригинал ничуть не отличался. Что же – и правда защита прав евреев? В германских театрах? Под эгидой Геббельса?
В романе, который потом получил название «Последний выход Шейлока», я описал, как заключенные гетто Брокенвальд поставили в любительском театре, с разрешения коменданта-эсэсовца, шекспировского «Купца», и исполнитель роли Шейлока у меня читал знаменитый монолог прямо в лицо сидевшему в первом ряду коменданту. А комендант… ну что комендант? В придуманном мною эпизоде комендант снисходительно улыбнулся и вежливо поаплодировал талантливому актеру-еврею.
В самом деле, как должны были реагировать немецкие зрители 1930-х – 1940-х годов, уже хорошо знавшие, что евреи – исчадия ада, порченая раса, предавшая благородную Германию, опутавшая немцев невидимыми сетями финансовой зависимости, пившая кровь из благородных тевтонцев, – как все эти белокурые и голубоглазые жертвы еврейского коварства и ненависти должны были воспринимать слова крючконосого, корыстолюбивого и злобного еврея-ростовщика о том, что он такой же, как они? Что он – «брат их»? Только и исключительно как красивую ложь, притворное хныканье, бьющее на жалость. Ибо монолог этот был всего лишь оправданием того, что последовало далее: попытки чудовищного преступления, которое цинично пытался совершить жестокий еврей. Особенно ярко это звучало в венском «Бургтеатре» (именно в этом театре в 1943 году была поставлена шекспировская комедия) – еще бы, ведь Шейлока в этом спектакле играл Вернер Краус – исполнитель роли Йозефа Зюсскинда Оппенгеймера в антисемитской экранизации антисемитской же романтической повести Вильгельма Гауфа «Еврей Зюсс». Развеем, кстати, существующее заблуждение, будто в основу фильма лег знаменитый роман Л. Фейхтвангера, – нет, именно повесть В. Гауфа стала основой ленты.
Еврей Зюсс, этот реальный германский Шейлок 18-го века, был торжественно повешен в Вюртемберге 2 апреля 1738 года – на площади, при большом скоплении веселящегося народа. Это тоже был своего рода спектакль. Казнь ненавистного Еврея Зюсса его враги превратили в невиданное зрелище: была придумана особого вида клетка и специального устройства виселица.
Наибольшее впечатление на собравшихся поглазеть произвели не ухищрения организаторов, а большая группа евреев в молитвенных талесах, которые в момент казни вдруг громко запели молитвы. Странное пение на непонятном языке и раскачивающихся бородатых евреев помнили долго.
Правда, спустя столетия, в 1998 году, площадь, на которой казнили Еврея Зюсса, получила его имя – площадь Йозефа Зюсскинда Оппенгеймера. Как сказано на мемориальной доске: «Йозеф Зюсскинд Оппенгеймер, вюртембергский тайный финансовый советник-еврей – жертва юдофобской юстиции».
Но до этой надписи было еще далеко. Пока же, в 1943 году, «Еврей Зюсс»-Шейлок, гримасничая, читал свой монолог, уже предвкушая, как ловко и хитро обведет он вокруг пальца этих доверчивых и глупых христиан, этих… арийцев. Хорошо, умная арийская девушка Порция не дала преступлению свершиться.
А теперь представим себе публику театра «Глобус». Зрителей из партера – тех самых, которые стоя смотрели спектакль, не имея возможности купить билет в ложу и наслаждаться театральным зрелищем, сидя в удобном кресле. Неужели Шекспир, если он и правда думал так, как того хотел А. Смирнов (и я в 12 лет), мог поверить, что «юдофильский» смысл монолога вызовет сочувствие у этой публики? Да полно! Я полагаю, реакция англичан шестнадцатого века была еще проще и понятнее, чем у немцев века двадцатого. И не мог автор, чуткий к настроениям публике, этого не понимать. И знаете что? Я думаю, он и не пытался. Не волновало великого Барда положение евреев в современной ему Англии (тем более, считалось, что их и нету в Англии уже несколько веков). И никакого скрытого смысла в монологе Шейлока не было. Его вычитали те, кому хотелось, чтобы он, этот второй, «юдофильский» смысл, был. Но, увы…
Мне кажется, актеры, исполнявшие в те давние времена роль Шейлока, читали этот монолог именно так, чтобы вызвать негативную реакцию зрителей по отношению к своему персонажу. В шекспировские времена (да и позже тоже) исполнители этой роли играли ростовщика в гротескной, комической манере, изображая его уродливым (нос почти касался подбородка, борода клочьями, дьявольская улыбка, гримасы и т.д.). И чтение монолога сопровождалось ужимками и гримасами, вызывавшими чувство гадливости. Зрителям становилось понятно: лживый еврей, черствый и жестокий, пытается вызвать сочувствие, добиться признания того, что «он такой же, как мы». А потом, когда сострадание затуманит нам взор, с чисто иудейской жестокостью и коварством вырезать у нас фунт мяса – и бросить псам.