Многие театральные критики называют лучшим воплощением Шейлока на русской сцене исполнение этой роли Михаилом Козаковым в спектакле, поставленном на сцене Театра им. Моссовета Александром Житинкиным. Шейлок Козакова действительно очень ярок. Далеко еще не старый, энергичный, сильный, решительный. Шейлок-боец. Неслучайно, видимо, он в сцене суда появляется в военной форме и высоких шнурованных ботинках. Фунт мяса из тела Антонио этот вырежет, не испытывая никаких сомнений или угрызений совести. И резать будет долго и сладострастно, испытывая наслаждение от страданий своего врага, пьянея от вида его крови…
Концовка спектакля противоречит замыслу Шекспира. После того как Порция еврейской, талмудической логикой уничтожила уже торжествующего ростовщика, низвергла его с победной вершины, а дож объявил о будущем крещении посрамленного еврея, Шейлок (в трактовке Козакова) жить не может. Он падает замертво. Конечно, никто никаких добавок в текст Шекспира не делал (не Геббельсы, чай!), но зрители понимали: жестокое сердце дышащего местью и ненавистью ростовщика разорвалось от отчаяния. У Шекспира-то он уходит пристыженный, униженный, побежденный. А тут – смерть.
Почему? Почему оно не выдержало, это черствое сердце, о которое Грациано, друг Антонио, советовал точить нож как о подошву?!
Режиссер Житинкин, возможно, интуитивно, понял: Шейлок обречен. Шейлок не может жить больше.
Потому что в тот момент, когда прозвучали приведенные выше слова Порции, для Шейлока раздался оглушительный удар грома. И в раскатах этого грома он должен был услышать: «Ты НЕ еврей!..»
Но разве Шекспир
А в «Венецианском купце» перед нами предстает еврей, не понимающий смысла одного из базовых принципов талмудической логики. Нонсенс!
Скажете, что я пытаюсь анализировать сказочный сюжет с ненужной серьезностью?
Нет, разумеется. Я помню о сказочности всей этой истории, я помню, что легенда о жестоком заимодавце и несчастном должнике – бродячий сюжет. Но помню я также, что бродячий сюжет вполне мог иметь в основе своей реальное событие. Может, и не одно, ведь «Законы Двенадцати таблиц» применялись долго и успешно.
И еще одно замечание. Крещение, казалось бы (по логике христианского мира и учения), – величайший дар и благо для заблудшего (мягко говоря) ростовщика. Ведь оно спасает душу, оно возвышает! Это же награда!
Но обратите внимание, как это подано у Шекспира. Герои злорадствуют от того, что еврей станет христианином! Они потешаются над Шейлоком. А это значит, что ни для кого из них крещение не является высшим даром. Все они – и Антонио, и Бассанио, и Грациано, и даже сам дож Венеции – считают крещение мучительным наказанием.
Хуже смерти. Ну хорошо, можно понять такое отношение к Благодати со стороны еврея. Но эти-то почему злорадствуют?
Странен он, этот христианский мир в шекспировской пьесе, правда?
И, кстати говоря, кто сказал, что тот самый пресловутый монолог Шейлока (да-да, я опять о «лучшей защите евреев») самим евреям кажется привлекательным? Как выразился мой отец, когда я в юности зачитал ему этот текст: «Азох ун вэй! Спасибо твоему Шекспиру, он снизошел до того, чтобы признать нас
Именно в таком порядке. Сначала потомки, а уж потом поговорим о предках – мнимых и подлинных.
Одна из коллизий «Венецианского купца» – жестокий еврей-антихристианин и его прекрасная дочь, оценившая возвышенность христианства (ну да, через любовь к молодому христианину), – оказалась чрезвычайно живучей и привлекательной для европейской культуры. Собственно говоря, коллизия появилась раньше – в «Мальтийском еврее» (1589) Кристофера Марло, где жестокость и вероломство Вараввы оттеняется благородством и уходом в христианство его прекрасной дочери Авигеи (Варавва еще и убивает собственную дочь!). Но «Мальтийский еврей» (кстати, тоже с множеством двусмысленностей и противоречий; и, опять-таки кстати, там тоже переход еврея в христианство расценивался персонажами- христианами как жестокое наказание) долгое время оставался в тени «Венецианского купца».