«Может, как раз сходство внешнее и притупило чувство тревоги, которое шевельнулось в сердце моем, едва тринадцать всадников-козаков сошли с парома в предместье Сечи. Впереди как раз и сошел тот, похожий на Дороша Бульбу младший брат его Тарас (как узнал я позже), а за ним, примерно на шаг отступая и вертя головами по сторонам, два юных парубка, схожих на него, так что сразу понятно становилось: сыновья. Коней своих вели они в поводу...
Ну и хорошо, что родственник Дорошу, ну и славно. Так думал я по наивности душевной. Ведь с паном Дорошем жили мы душа в душу – если можно такое сказать о казачьем полковнике и еврее-факторе. Когда пан Дорош попал в турецкий плен, кто как не я выкупил его? Восемьсот цехинов дал, восемьсот золотых польских злотых [195] ! Сами запорожцы (זאפורוז'צים) и не думали полковника выкупать на свои. Конечно, деньги, что я дал, были деньгами нашими с Дорошем общими. Сейчас-то, когда и его нет, да и других многих, можно сказать: были мы с ним компаньонами. Жил он, как и прочая старшина (סטארשינה) козацкая, на добычу, что доставалась ему в набегах – на что ж еще? Правда, был у него хутор где-то под Уманью, но он-то и не бывал там вовсе, разве что в год раз, потому хутор тот кормил только жену его, да и то не сладко. Дети Дороша в Кракове жили, шляхтичами. Так что пускал ту добычу пан Дорош в оборот и в рост – через меня, своего фактора. Так ведь и другие полковники делали, и атаманы куренные, и писари. Поэтому когда иной запорожец, пропив всю одежу свою через неделю после возвращения из набега, закладывал мне пищаль или пистоль, или люльку старую, он, бидолаха (בידולאכה), и не знал даже, что закладывает ту пистоль не жиду Янкелю, а полковнику своему Дорошу. А вернее, нам обоим. Хотя у меня доля была поменьше, а головная боль – больше, ох, больше. Словом, моих цехинов там было четыреста, и его самого – тоже четыреста, вынул я их из оборота. В рост пущенные, они за месяц-другой могли дать вдвое, но что делать-то оставалось? И собрался я, написал жене моей Злате письмо – чтоб староста наш Мордехай, в случае, не дай Бог, беды, которую называть не буду, отвез ей, – и поехал за Дорошем.
В спутники дали мне четырех запорожцев (זאפורוז'צים) – не столько меня защищать, сколько мешок с цехинами-злотыми. Ибо путь лежал по таким землям, что не то что девственница с мешком золота, как говорил некогда римский царь, – но и козак (קוזאק) с пустым кошелем вряд ли проехал бы безвредно. А называли эти земли и мы, и козаки, и паны польские, и московиты – Диким полем…»