«…Отвечая Вольтеру, осыпавшему стрелами евреев и иудаизм, Исаак де Пинто говорил: “Господин де Вольтер не может игнорировать ту щепетильность испанских и португальских евреев, которая исключала их смешивание с евреями других стран через браки, альянсы или иным путем; их разрыв с остальными собратьями зашел так далеко, что если в Нидерландах или Англии португальский еврей брал в жены немецкую еврейку, он немедленно утрачивал все свои прерогативы, и его больше не признавали членом их синагоги. Именно благодаря этой здоровой политике они сохранили чистоту нравов и заслужили признание, которое даже в глазах христианских наций отличает их от других евреев”. (Вольтер признал его правоту.)
В самом деле, «португалец», пожелавший жениться на «германке», оказался бы изгнанным из своей общины или даже преданным анафеме.
В больших синагогах Амстердама и Лондона немецкие евреи должны были размещаться на специальных скамьях, отделенных барьерами. В Венеции португальские евреи изгнали из своего квартала, «старого гетто», немецких и левантийских евреев…»[193]
Зная о таких взаимоотношениях двух крупных еврейских общин, сефардской («португальской») и ашкеназской («германской»), поневоле подумаешь, что и Гоголь знал о той переписке Исаака де Пинто – лидера еврейской общины Бордо – с всеевропейским властителем дум Вольтером. И, опять-таки, невольно приходит в голову, что в уста своего карикатурного Янкеля вложил он, в сущности, иронический парафраз слов уважаемого Пинто: «
Но даже если ничего такого он не знал и не думал, – не важно. Мы знаем. Мы думаем. Мы, читатели.
Книга, написанная писателем, и книга, прочитанная читателем, – зачастую разные книги. И не две даже, а три, десять, сто… Кому-то фигура Янкеля вообще кажется второстепенной, не важной – или не очень важной. А вот мне он показался настолько интересным, что я никак не желал расстаться с ним после того, как он, волею автора, расстался с Тарасом.
И подумал я: представим себе…
…И подумал я: представим себе, что все, рассказанное в той книге, в повести Николая Васильевича Гоголя «Тарас Бульба», правда. Представим себе, что вовсе это не фантазия писателя, жившего в XIX веке, а самая что ни на есть истина, имевшая место в начале XVII века. Представим себе, что кое-кто из участников тех давних кровавых дел оставил свои воспоминания и что воспоминания эти попали неведомым путем (например, с полуистлевшим содержимым седельной сумки далекого предка, войскового писаря) в руки писателю. И написал он, ни словом не отклоняясь от истины, а только добросовестно пересказывая поразившее его свидетельство.
И подумал я: представим себе, что свидетелей, оставивших свои воспоминания, доверивших грубой бумаге то, что таилось в душе, пройдя через фильтр глаз и ушей, – свидетелей таких, говоря я, было несколько. Представим себе, что второе свидетельство попало в другие руки. Представим себе, что этими другими руками оказались мои. И вот, хотя ни в коем случае не поставлю я себя вровень с гением XIX века, подарившим миру повесть «Тарас Бульба» и украсившим, по словам Горького, казаков-запорожцев, – хочу я предложить вам, моим современникам, свидетельство другое. Скромное, скупое свидетельство одного из тех, о ком говорилось в той повести (той старинной рукописи), кто смотрел на события другими глазами и описал их другими словами – свидетельство еврея Янкеля, Янкла, Яакова, фактора и шинкаря. Не черта – человека.
И подумал я: представим себе, что среди тех ста тысяч манускриптов Каирской генизы – генизы синагоги «Ибн-Эзра», – которые знаменитый гебраист д-р Шломо Шехтер в 1896 году вывез из Египта в Кембридж, находилась и странная рукопись первой половины XVII века, не привлекшая внимания ни его самого, ни его коллег.