— Я люблю печёных кроликов, а у нас с ними напряжёнка…
— Садись. Так и быть… Поделюсь с сиятельнейшим… Не дам умереть с голода…
Вилли не торопясь расположился рядом с девушкой. От неё пахло свежестью, цветами, морем, здоровьем. Нет, она положительно изменилась…
— Ирма, я хочу знать правду, — после непродолжительной паузы сказал Руководитель. — Кто ты на самом деле?
— Мне гадко и стыдно вспоминать о прошлой жизни. На душе становится противно и отвратительно. Так уж это необходимо — ковыряться в незаживающей ране? Кому от этого станет лучше? Да и что ты знаешь о боли? Той, что выжигает сердце и опустошает душу. Ты паришь над людьми не ведая печали и забот. Всесильный, самоуверенный, без колебаний посылающий людей на смерть…
— Знаешь, Ирма, давай не будем хвастаться, и измерять чьё горе глубже. В том нет доблести. Горе и боль одни для всех. Лучше просто расскажи, не держи камень на душе…
— Хорошо. Мне терять нечего. Я выполню твою просьбу, только с одним условием — требую ответной откровенности. Кто скрывается под маской Руководителя? Откуда ты пришёл?
— Договорились, так я слушаю…
— Я, урождённая Ирма фон Лозенфильд, дочь многострадального Генриха фон Лозенфильд, попавшего волею судьбы в долговую зависимость к герцогу Клаусу фон Варенгот — жадному, свиноподобному сластолюбцу, самодуру, владельцу замков, денег и земель. У моего несчастного отца остались в жизни только две ценные вещи, которые он всячески берёг и любил: честь и дочь. Долговая яма грозила отобрать первое, а честь можно было сохранить, только отдав герцогу второе. Отец долго колебался, не решался сделать выбор и в результате потерял всё. Ты не в состоянии себе представить, какое унижение я испытала, когда эта скотина только прикоснулась ко мне своими сальными и вечно липкими руками. Животное, заросшее короткой рыжей шерстью, слюнявый ублюдок, он почти каждый день насиловал меня, наслаждаясь превосходством и возможностью безна-казанно глумиться над слабым. Делал он это всегда в присутствии слуг, чтобы те потом рассказали всем и каждому о его подвигах. Бессилие доводило меня до бешенства, но соглядатаи моего мучителя следили за каждым моим шагом днём и ночью. Поэтому мне не никак не удавалось даже покончить с собой. На людях этот выродок выдавал меня за свою племянницу, и заставлял отзываться на имя Марта. Конечно, высокородная публика прекрасно знала правду и с удовольствием подыгрывала герцогу — эти напыщенные, чопорные, самовлюблённые и развращённые бароны и баронессы, герцоги и шелудивые рыцари, придворные лизоблюды и шлюхи из свиты короля. Я постоянно ловила на себе их похотливые, раздевающие, ощупывающие взгляды. С момента моего первого выхода в свет герцог вёл бесконечный торг. Он прощупывал своих друзей и всех подряд, сколько ему заплатят за ночь, проведённую со мной. Эта гадина оценивала всё: стройность ног — столько-то, ровная осанка — столько-то, гордый поворот головы — столько-то, и даже строптивость входила в прейскурант. Ты никогда не узнаешь, через что мне довелось пройти, что пережить, вынести! И вдруг в один прекрасный момент я очутилась здесь и сразу поняла — ни-чего не меняется в мире. Вокруг жила и здравствовала всё та же орава правителей: лицемерных, прикидывающихся добренькими, а во главе стоял ты — таинственный спаситель из какого-то там плена. Всесильный, присматривающийся, прикидывающий, выжидающий… И я решила — хватит! Лучше я буду хитрой и безжалостной, и постараюсь покончить с вами первой, чем стану покорно ждать, когда надо мной станут глумиться по очереди. Прикинуться слепой не составило труда, а найти дураков, рвущихся к власти, оказалось проще простого. Они были готовы выполнять любое моё приказание, лишь бы в будущем выбиться в начальники…
— Скажи, Ирма, почему ты не прогнала меня с острова?
— Потому, что ты прогнал меня тогда!
— А ты не боишься, что я могу овладеть тобой прямо сейчас. Мы одни и о моём поступке никто не узнает…
— Меня это нисколько не пугает только потому, что, как ты сказал, о твоём подвиге никто не узнает. Унижение ближнего своего доставляет истинное удовольствие только тогда, когда об этом трубят на каждом углу. Ты хоть, по крайней мере, поступил честно — просто изолировал меня, не надругавшись, и дал прекрасную возможность подумать. Впервые в жизни на сердце у меня спокойно. Я ничего не опасаюсь и даже мой страж, — она показала на люрминса, — не приносит мне никакого беспокойства. Я никогда не предполагала, что возможно такое счастье! Спасибо тебе за изгнание. Тогда мне хотелось умереть, сейчас, и притом с той же страстью — жить! Теперь твоя очередь исповедаться…
Вилли назвал себя, рассказал о Земле, о гибели семьи и всего человечества, о войне в космосе, о переброске людей домой, на родную планету. Ирма слушала, склонив голову набок, и шевелила палкой угасающие угли. Палка время от времени загоралась, и прорицательница тушила её, слегка помахивая из стороны в сторону, и снова принималась ворошить костерок.
