Сандрина не слышит ее. Она думает: у ее мужа две женщины. Две женщины – это выбор. Две женщины – это не про любовь. Любовь иногда застает врасплох. Можно любить кого-то, можно думать, что навсегда останешься ему верным, но вдруг – внезапно, совершенно неожиданно – встречаешь кого-то другого, и этот человек проникает в самое сердце, ловит на крючок. Это – любовь, а против любви нет никакого средства. Она вот встретила мужчину, который умеет плакать, и ничего не смогла с собой поделать. Она полюбила его.
Но две женщины… две женщины одновременно…
Две женщины – это уже не любовь: это несомненное оскорбление, желчь, которой плюют прямо в лицо. Это все равно что сказать: «Толстая тупица, мне плевать на тебя, мне пофиг, что ты и кто. Я трахаюсь на стороне. Я изменяю тебе, я обманываю тебя. Ты женщина, которой изменяет муж. Но ты все равно будешь жить со мной».
Она вспоминает о ночах, проведенных на полу, потому что «сучки должны спать на полу», она вспоминает о прощении, которое должна была вымаливать, когда ее муж вбил себе в голову, что она спит с Кристианом, с адвокатами из ее конторы, со стажером, которого он увидел, когда тот, на ее беду, вышел за ней из здания. Он шпионил за ней, упрекал ее за связь с кассиром с 32-й кассы, с аниматором из центра отдыха, с директором школы… Она вспоминает немыслимые вещи, которые он говорил ей про жирные ляжки и про то, что она, блядь, раздвигает их перед кем ни попадя. Вспоминает жесты, сопровождавшие оскорбления, грубые пальцы и когти стервятника, разрывавшие ее надвое, чтобы разглядеть орудие воображаемого преступления, обнюхать ее признанную виновной промежность, покопаться в ее плоти, чтобы найти доказательства. Она вспоминает все, что делал с ней господин Ланглуа ровно в то самое время, когда он трахался на стороне. Все видится четким и далеким, будто фильм об ужасах, которые происходят с кем-то другим. И все это время она, Сандрина, благоразумная Сандрина, спокойно занимается хозяйством, Матиас делает уроки, горячие блюда стоят на столе. А он спал с другими женщинами?
Голос вопит: Дура! – громко, оглушительно, с дрожью израненного союзника. – А он, а он сукин сын.
– Сандрина? Сандрина? – окликает ее полицейская.
Сандрина возвращается. Она здесь.
– Сандрина, вы меня слушаете?
– Да, – говорит Сандрина. – Нет. Не совсем. Но теперь – да.
Когда полицейская уходит, уже очень поздно. Она говорит Сандрине:
– Вам надо быть предельно осторожной, но я буду рядом, хорошо? Я буду здесь.
Сандрина чувствует, как что-то лопается или, может быть, раскрывается в ней, и она улыбается.
Полицейская протягивает ей руку и говорит:
– Можете звать меня Лизой.
Сандрина идет в душ, моется, вытирается; в ее движениях чувствуются решимость и сосредоточенность. Она берет увлажняющий крем, тот, что очень хорошо пахнет и стоит дороговато, и щедро втирает, противясь желанию отодрать болячки, расковырять себе кожу. Как только она узнала о крошке, это желание пропало, но теперь снова появилось, как бывает всегда, когда ей плохо. Грудь. Плечи. Руки. Ягодицы. Живот. Ляжки. Ноги. Она нанесла крем везде, она хорошо пахнет, она поухаживала за собой. Сандрина разглядывает свою кожу, покрытую крошечными рубцами, расцарапанную ногтями много лет назад. Не стоит надеяться, что эти рубцы когда-нибудь исчезнут. Хотя… Там будет видно.
Она ложится. В постели рядом с ней пустое место. Ей не удается сосредоточиться на чтении, но дело не в усталости.
В конце концов она засыпает. В ярости.
Пробуждается она за несколько секунд до того, как ее телефон начинает вибрировать. Будильник стоит на без четверти семь, снаружи еще темно. В первые дни после переезда сюда, ровно год назад, осенью, ей приходилось вытаскивать себя из постели. Но тогда все было по-другому. Она жила ради него, ради Матиаса, она была еще… Радостной, всем довольной, впереди был вечер, когда она вернется домой с работы. Сначала она забирала из школы Матиаса, а потом готовила ужин на троих.
Все это началось прошлой осенью.
Он в ней нуждался.
Он ее любил.
Любил больше, чем ее друзья, с которыми она лишь время от времени обменивалась СМС-сообщениями. Нет, это не дружба – это любовь.
Любил больше, чем ее коллеги, которые никогда не ценили ее как должно. Она много раз говорила ему, что слишком застенчива, чтобы стать своей в коллективе, но проблема скорее не в ней, а в них, ее коллегах.
«А может быть, все-таки в тебе? – говорил он. – Ты ставишь других в неловкое положение. – И добавлял: – Ты же это знаешь, я ведь прав?»
С этого началось или нет, но он всегда решал, какое вино они будут пить, и сам выбирал ей еду в ресторане.
Сам выбирал фильм, сам переключал каналы.
