Я достал сумку с продуктами, раздал всем бутерброды и детям — стаканы с сокотой, а взрослым — с красным вином. Ничто так не притупляет страх, как еда и питьё. Вскоре все начали разговаривать громко, перекрикивая гул двигателя. Через час пообвыклись, начали расхаживать по салону, меняться местами.
Юра встал у иллюминатора в проходе между первым и вторым рядом, который напротив входной двери в самолет, прилип носом к стеклу. Ему было интересно смотреть на горы, долины, озера, реки, города и села… После первого полета, когда приземлились в Кишиневе, он заявил мне, что тоже станет летчиком. Почему нет⁈ Эта профессия будет востребована в ближайшие лет сто, как минимум.
В Загребе простояли часа полтора на частном аэродроме, пока заправляли самолет. Пара извозчиков, которых, видимо, предупредили, что прилетят пассажиры, отвезла нас в ближайший трактир — довольно большое пустое помещение, потому что местные уже отобедали. Хозяйка-толстушка, узнав, что мы русские, обслужила нас на высшем уровне. Хорваты всё ещё считают Россию своим покровителем, что очень скоро не помешает им перебежать на сторону немцев. Начали с бутербродов с бакаларом — паштетом из соленой трески. Затем была йота (густой фасолевый суп с салом, репой, картошкой, специями), бограч (местный гуляш из говядины, свинины и курятины с картошкой, помидорами, сладким перцем) и гибаница (многослойный пирог с творогом, яблоками, изюмом, орехами). Запивали местным розовым вином, довольно приятным, я даже прихватил с собой пятилитровую бутыль с узким горлышком, оплетенную лозой.
Вторая часть пути была короче километров на пятьдесят, но по ощущениям — на все двести. Пассажиры привыкли, перестали бояться. К тому же, после сытного обеда на всех напала спячка. В кресле с прямой спинкой не покемаришь, поэтому клевали носами, кто как умел. В начале восьмого вечера самолёт приземлился на аэродроме Женевы.
14
Для Вероник я отсутствовал полтора месяца, а для меня разлука длилась три жизни с другими женами и детьми. Я смотрел на эту женщину, все еще красивую, в самом расцвете женственности, и чувствовал, что она нравится мне даже больше, чем во время начала наших отношений. Она растеряла девичью угловатость и закрепощенность, округлилась и поверила в себя, благодаря чему расцвела. До сих пор пытаюсь понять, что она нашла во мне? Я никогда не был красив, галантен, богат, знатен, хотя и прямо противоположное не про меня. Так, серединка на половинку по всем показателям. При ее красоте могла бы найти и получше, но выбрала меня, рискнула, прожила несколько лет вне брака, что в то время было подвигом. С другой стороны я дал ей всё, что желает не чересчур мечтательная женщина: любящий муж, дети, большой дом, сытая жизнь, не слишком роскошная, но выше, чем у значительного большинства, социальный статус верха среднего класса или низа богачей. В сравнении с сестрами, особенно средней, она самая удачливая.
Вероник почувствовала мою влюбленность и даже смутилась немного. Людей, проживших вместе почти два десятка лет, новая вспышка должна, наверное, испугать или, как минимум, насторожить. Пока мы были на людях, она старалась не показать это, радовалась и плакала вместе с сестрой и матерью вызволению семьи Суконкиных из рук большевиков, которых в Западной Европе настолько демонизировали, что тысяча девятьсот тридцать седьмой год ничего уже не добавит. Когда гости были распределены по спальням и другим комнатам, Вероник ушла в ванную надолго, словно предстоящая ночь — самая важная в ее жизни, нужно не сплоховать. Пришла, пахнущая дорогим мылом, и первым делом выключила свет, чтобы я не увидел что-нибудь лишнее. Легла рядом со мной притихшая, скованная, как в первые наши ночи.
Я не спешил, наслаждался ее смущением, настороженностью.
— Когда Ирэн написала, что ты не вернулся из полета, у меня появилось предчувствие, что мы больше не увидимся. Я уже оплакала тебя, — не выдержала и призналась Вероник.
— Наверху решили переписать сюжет. Видимо, там сочли, что ты наказана недостаточно, — якобы шутливо сказал я и положил руку на ее правую грудь, уже не такую упругую, но налитую, с набрякшим соском, сдавил его, делая больно.
Жена глуповато хихикнула, будто пощекотал ее, а когда поцеловал в губы, подалась ко мне всем телом, теплым и мягким. Я сразу вспомнил всё: что ей нравится, а что не очень, как растянуть удовольствие и как довести быстро, как заставить изгибаться, царапаться, кусаться, стонать захлёбисто… Хотел завести посильнее, но не выдержал, сорвался, овладев энергично. Судя по бурной реакции, это тоже понравилось. Улетев, Вероник сжала меня ногами и руками, не отпуская, не давая скатиться с нее, потому что на большее сил у меня не осталось. Долго лежала неподвижно, а потом заплакала горько, как на похоронах. Я лег рядом и принялся гладить ее по голове, успокаивая.
Выплеснув эмоции, положительные и отрицательные, Вероник радостно сообщила:
— У меня такое чувство, что мне опять семнадцать, что мы только встретились, и это первый раз у нас!
