Поскольку подразделения в интернациональных бригадах комплектуются по национальному признаку, то и отдыхают так же. В каждом ресторане, баре, винном погребке рядом с линией фронта собираются «свои». Редко где бывают смешанные компании. Французов больше всего среди добровольцев, поэтому занимают самый просторный ресторан из расположенных рядом с пешеходным мостом Альмуникар через реку Мансанарес, который в тылу их позиций. Сразу после захода солнца с одного берега на другой плотной толпой переходят почти все солдаты франко-бельгийского батальона, кроме часовых, и к утру возвращаются в разное время небольшими группами или поодиночке. Где французы, там девушки, где девушки, там французы. Не сильно совру, если скажу, что в этом ресторане собрались все красавицы Мадрида. Они сидели между солдатами за столами, составленными по два-три, и таяли от комплиментов на плохом испанском языке.
Завидев меня, командир батальона Креветка прокричал:
— Суиза, иди к нам! Тебя ждет бутылка вина, обещанная мной!
Мне освободили место справа от него, потому что слева сидела девушка с густыми черными волнистыми волосами и черными глазами, одетая в красную блузку, напомнившая мне этикетку советских духов «Кармен». Макияж яркий, но аккуратный. Темно-красное пальто и черная маленькая сумочка на длинном ремешке висели на спинке стула.
Креветка показал жестом пожилому официанту, чтобы принес мне бокал, и сказал девушке на французском, медленно произнося слова:
— Наш камрад — отличный артиллерист! Его батарея без нашей помощи за несколько минут отбила атаку мятежников!
— Вуаля! — произнесла она, хотя, как я догадался, поняла в лучшем случае половину слов.
Когда официант принес мне чистый тонкостенный бокал, от которых я отвык в последнее время, и плеснул на донышко из бутылки, стоявшей на столе, я закрутил напиток, понюхал его, попробовал, после чего спросил на испанском языке:
— Есть у вас красное гран резерва?
Испанские красные вина по сроку выдержки делятся на ховен (молодое, обычно полгода в бочке и полгода в бутылке), которое сейчас пили французы, крианца (год и год и продается через три года после сбора урожая), резерва (год и два и продажа через четыре) и гран резерва (два и три года).
— Есть «Монастрель» из Аликанте по двадцать две песеты за бутылку, — с почтением наклонившись ко мне, как будто говорил на ухо по секрету, ответил он.
Монастрель — это винный сорт черного винограда Мурведр, который, как говорят, был завезен сюда финикийцами, а после был очень любим монахами, благодаря которым и получил второе название.
— Принесите три и чистый бокал, — распорядился я.
— Будет сделано, синьор! — произнес официант радостно, как слуга, соскучившийся по хозяину.
Французы не поняли, что я сказал ему, но догадались, и их командир произнес шутливо:
— Только не говори, что мы пьем плохое вино! Мы это и сами знаем! Просто, если заказываем хорошее и дорогое, нам все равно приносят дешевое!
Его подчиненные весело засмеялись.
— Со мной этот номер не пройдет! — в тон ему произнес я. — Угощу вас первоклассным.
Вино фиолетового цвета оказалось концентрированным и пряным, с ароматом мяса, за что и нравится многим. Одну бутылку официант, наполнив мой бокал на пробу и после одобрения добавив, поставил возле меня, а из двух других налил моим камрадам. Я угостил Креветку, его даму и своего соседа справа.
— Черт возьми, а мы пьем всякую гадость, уверенные, что ничего лучше здесь нет! — попробовав напиток, воскликнул командир франко-бельгийского батальона.
— А мама говорила тебе: «Учи иностранные языки», — поддел я.
— Вот и нет! Она утверждала, что по мне тюрьма плачет! — возразил он.
— Что тюрьма, что война — не сильно ошиблась, — сказал я.
— Это да! — радостно согласился Креветка и спросил, хитровато прищурив глаза: — Ты кадровый офицер?
— Нет, майор резерва, но с трехлетним боевым опытом, — признался я.
— О, это здорово! Нам с тобой сильно повезло! — продолжил он восхищаться и ненавязчиво допрашивать: — Чем ты занимался до войны?
— Преподавал в университете, — ответил я.
Моего собеседника и его сослуживцев сразу попустило. У французов сильно развито социальное расслоение и чутье на него. Каждый сидит на своей жердочке и позволяет тем, кто выше, срать ему на голову, поэтому и ненавидит их. Камрады, конечно, не ровня мне, но и я не капиталист, а человек благородной профессии.
— Неужели профессор⁈ — как бы удивленно произнес он и задал еще один вопрос: — Ты коммунист?
— Нет, антифашист, — сказал я.
— Тогда все совпадает! — сделал он вывод. — Я ни разу не встречал профессора-коммуниста или фашиста.
— Поезжай в Англию. Там и тех, и других навалом, — посоветовал я.
— У них всё не как у людей! — весело отмахнулся Креветка, и его подчиненные захохотали дружно.
58
