С этого момента все мои взаимодействия с Л происходили примерно в таком тоне. Он проявлял ко мне неизменную враждебность весь период своего выздоровления. Будто бы болезнь предоставила ему какое-то высшее право больше не сдерживать себя. В другой раз он сказал мне:
– Всё хорошее в тебе перешло к твоей дочери. Интересно, что теперь осталось там, где раньше было это хорошее.
Он вбил себе в голову, что я постоянно смотрю на него, и иногда демонстративно сплевывал на землю.
– Только погляди, смотришь на меня, как голодная кошка своими зелеными глазами, – да плевал я на тебя!
И сплевывал.
Всё это вдруг стало для меня слишком тяжело, и однажды, завязывая шнурки, я потеряла сознание и не помню ничего из того, что происходило в течение следующих двадцати четырех часов: казалось, я была в отпуске, лежала в кровати с улыбкой на лице, пока Тони и Джастина по очереди сидели со мной, с тревогой держа меня за руку. Придя в себя, я обнаружила, что мне написал друг Л, он спрашивал, может ли приехать в гости. По его словам, он беспокоился об Л, которого знал уже много лет, и еще больше беспокоился обо мне и сочувствовал мне в моем затруднительном положении, поскольку Л заболел в моем доме. Он также хотел передать мне деньги от галеристки Л, которыми я могла бы покрыть расходы. Так что после короткого пребывания в подземном мире я вернулась в мир немного более разумный, чем тот, который покинула. Я ответила, что он может приехать, когда захочет, – его звали Артур, – и примерно через неделю на дороге появилась машина!
Артур оказался прелестным, Джефферс: высокий, красивый, приятный, с копной блестящих темных волос. Он очень удивил меня тем, что вышел из машины и сразу же расплакался, и за время его пребывания у нас это повторялось всякий раз, когда нечто вызывало в нем сочувствие и сострадание. Плача, он часто продолжал говорить и даже улыбаться, будто это было совершенно нормально и естественно, как ливень. Тони так забавляла эта его привычка, что он каждый раз заливался смехом.
– Я не смеюсь, – говорил он Артуру, хотя его плечи тряслись. Он имел в виду, что не смеется над ним. – Это просто очень мило.
Они оба подружились и до сих пор близки, звонят друг другу, так что Тони будто вновь обрел родственника, которого потерял в молодости. Мне нравится думать, что эта дружба случилась благодаря Л, от чьего присутствия Тони не получил никакой выгоды. Но сидя между ними в первый день, когда один плакал, а другой смеялся, я подумала: в какой странной гавани мой корабль бросил якорь!
Артур захотел проведать Л, и, пока его не было, я подготовила для него комнату в главном доме. Он вернулся несколько часов спустя, вид у него был ошеломленный, красивые волосы от потрясения встали дыбом.
– Это просто кошмар, – сказал он. – Вы не должны нести эту ответственность.
Он познакомился с Л больше двадцати лет назад, Джефферс, и, наверное, знал о его жизни больше, чем кто-либо другой. Артур был моложе Л – ему было чуть за сорок – и работал ассистентом в его студии, когда Л был еще достаточно успешным для того, чтобы ему требовался ассистент. Он ходил с Л на открытия, наблюдал за тем, как его расхваливали перед коллекционерами, словно дочь, всё меньше и меньше годящуюся для замужества, и понял, что не хочет иметь ничего общего с миром искусства, хотя когда-то надеялся стать художником. Тем не менее все эти годы он оставался на связи с Л. Положение Л действительно сильно ухудшилось, сказал он, как и у многих других людей в свете недавних событий, но закат его славы начался задолго до этого, и теперь у него совершенно нет ни денег, ни достойной репутации. Нет у него и семьи, которую он был бы готов признать, но Артуру удалось найти его сводную сестру, которую, по его мнению, можно убедить забрать его к себе. Она по-прежнему живет в том месте, где родился Л. Все его сводные братья умерли. На худой конец, позаботиться о нем придется государству, и Артур готов принять необходимые меры.
Знаешь, Джефферс, в каком-то смысле услышать всё это было большим облегчением, но в то же время я не могла вынести мысли о том, что Л обречен на судьбу, описанную Артуром. Если бы он только мог воспользоваться моей доброжелательностью, ладил бы со мной, был приятнее, добрее, отвечал взаимностью…
– Вы не можете держать у себя змею в качестве домашнего питомца, – сказал Артур сочувственно, но метко.
Тем не менее я была в смятении, где-то в глубине души веря, что, будь я великодушнее, Л можно было бы спасти. Но от чего или кого я бы его спасла? Мне нравилось думать, что я готова идти за Л на край земли, но только если он выполнит свою часть сделки – будет благодарным и вежливым и согласится на то приятное и комфортное видение жизни, которое я ему предложила. Чего он сделать не мог и никогда бы не сделал!
