– Он не ваша ответственность, – повторил Артур, видя мои переживания, и по его щекам потекли слезы. – Он взрослый человек, который знал, на что идет. Поверьте, он всегда делал только то, что хочет, и никогда не задумывался о чужих чувствах. Его жизнь противоположна жизни кого-то вроде вас – он ни на минуту не причинял себе неудобств из-за других людей. Признайтесь, он бы не помог вам, – ласково сказал он, вытирая слезы, – если бы вы умирали на улице у него на глазах.
И всё равно, Джефферс, в глубине души я думала, что он бы помог.
– Кстати, вы видели, чем он там занимается? – спросил Артур. – Автопортреты потрясающие.
Должна сказать, что, несмотря на нашу обеспокоенность, мы провели чудесный вечер с Артуром, который составил нам очень приятную компанию, и когда пришла Джастина и увидела красивого незнакомца, она покраснела до кончиков волос, и я отметила, что она стала очень красивой и в каком-то смысле завершенной, и задумалась о том, что, возможно, художник ощущает нечто похожее, когда смотрит на холст и понимает, что ему больше нечего добавить. Артур уехал на следующее утро, обещая оставаться на связи и вернуться как можно скорее. И он действительно вернулся, но к этому времени всё снова изменилось.
К середине лета Л стал больше походить на себя прежнего, хотя это была более съежившаяся и очень вспыльчивая версия. На его лице теперь было выражение, которое трудно описать, Джефферс, – проще говоря, это было выражение животного, которое попалось в зубы другому животному, больше размером, и знает, что теперь у него нет возможности сбежать. В нем не было покорности, и я не думаю, что добыча, зажатая в пасти хищника, проявляет покорность, несмотря на неумолимость судьбы. Нет, это было больше похоже на вспышку перегоревшей лампочки, которая зажигается и угасает в одно мгновение. Л застыл в долгом моменте зажигания, в котором, мне казалось, он понял свою сущность и предел своей жизни, потому что в это самое время видел конец своего существования. В его лице осознание и страх были неотличимы друг от друга. И всё же в нем было и нечто вроде удивления, будто он поражался факту собственного существования.
Приблизительно в это время Джастина начала говорить, что Л стал намного больше спать днем и работать допоздна. Стояла теплая погода, луна сияла ярко, и она часто видела его сидящим на носу лодки через несколько часов после наступления темноты. Утром она обнаруживала его спящим на диване в главной комнате, а по столу были разбросаны многочисленные эскизы. Это были акварельные эскизы, и она могла только сказать, что они изображали темноту и напоминали ей о том, как сильно она боялась темноты в детстве, видя в ней то, чего на самом деле нет.
Однажды Л попросил ее найти для него какую-нибудь сумку или портфель, чтобы он мог брать свои материалы на улицу, и она нашла что-то подходящее и сложила туда всё, что ему было нужно. С наступлением темноты он начинал сильно волноваться, сказала она, лихорадочно метался по комнате, иногда врезаясь в стены или опрокидывая мебель, и хотя обычно он бывал с ней очень добр и обходителен, он мог порой накричать на нее, если она заставала его в этом состоянии. Услышав это, я решила, что Джастине нужен перерыв. Поскольку было очень тепло, я попросила Тони позаботиться вечером об Л, пока мы с Джастиной сходим искупаться в одной из приливных рек. Так вышло, что мы особо не купались этим летом, хотя это было мое любимое занятие. Обычно мы ходили плавать днем – уже много лет в моей жизни не было ничего настолько романтичного, как купание в лунном свете! Так что после ужина мы с Джастиной взяли полотенца, оставив Тони мыть посуду, вышли из сада и направились к болоту.
Ночь стояла дивная: луна светила так ярко, что на песчаной земле лежали наши тени, и было так тепло и безветренно, что мы почти не чувствовали прикосновения воздуха к коже. Был прилив, река наполнилась перламутровой блестящей водой, и луна прожгла свою холодную белую дорожку от далекого горизонта к нашим ногам. И вот, стоя посреди всего этого великолепия, мы поняли, что в спешке забыли купальники!
