В те дни, Джефферс, я часто думала о важности неизменности и о том, как мало мы учитываем ее в своих решениях и поступках. Если бы мы относились к каждому мгновению как к постоянному состоянию, к месту, где мы можем помимо своей воли остаться навсегда, большинство из нас совершенно иначе выбирало бы то, чем наполнить момент! Возможно, самые счастливые люди – те, кто в общем и целом придерживается этого принципа, кто не берет взаймы вопреки моменту, а инвестирует в то, что может продолжаться в другие моменты и будет для них приемлемым, не причиняя и не неся ущерба, но такая жизнь требует большой дисциплины и в какой-то степени пуританского хладнокровия. Я не винила Бретт за ее нежелание жертвовать собой. На второй или третий день после возвращения Л из больницы стало очевидно, что она никогда в жизни ни о ком и ни о чем не заботилась и не собирается начинать сейчас.
– Надеюсь, ты не считаешь меня полной негодяйкой, – сказала она, когда однажды днем пришла сообщить, что ее кузен – морское чудовище – готов забрать ее на самолете и отвезти домой.
Я поняла, что не знаю, где дом Бретт, и оказалось, что у нее его нет – или, вернее, у нее их много, а стало быть, нет ни одного. Она ездила по всему миру и жила то в одном, то в другом доме, принадлежавшем ее отцу, и примерно за неделю он всегда сообщал ей, что приедет, а значит, ей пора собираться и уезжать, потому что мачеха не хочет ее видеть. Ее отец известный игрок в гольф – даже я слышала о нем, Джефферс, – и он очень богат, и единственное, чему Бретт так и не научилась, – это играть в гольф, потому что отец так и не научил ее. Такова наша жизнь! Я обняла ее, она немного поплакала, и я сказала, что, по-моему, это очень правильное решение, ей нужно вернуться к своей жизни. Тем не менее в глубине души я знала, что на самом деле она всего лишь бежит от Л и его несчастий и что, несмотря на все ее таланты и красоту, ее понимание смысла жизни сводится к тому, что она задает себе вопрос, подходит ли ей что-либо или нет. Но что, в конце концов, в этом такого? У Бретт была привилегия, она могла сбежать, и, убеждая себя, что это и ее несчастье тоже, я, вероятно, просто пыталась скрыть зависть. Она уже вытерпела немало жестокости, но тем не менее она была свободна – ей не нужно было оставаться и ломать голову над тем, что делать, как нам!
Однако в ее отъезде были и свои плюсы: она предложила взять с собой Курта. Ее кузен искал личного помощника, который бы управлял его делами, а дела эти, по всей видимости, состояли из полетов на частном самолете и жизни в праздности и богатстве. Бретт предполагала, что эта работа даст ему еще и возможности для писательства, потому что ее кузен занимается составлением семейной истории и, вероятно, ему понадобится помощь.
– Он не очень умный, – сказала она Курту, – но у него большой пакет акций одного издательства. Он о тебе позаботится. Возможно, даже поможет опубликовать роман.
Курт, казалось, принял всё это как должное, и так как Л был очень плох, роль моего защитника, на которую он сам себя назначил, перестала быть актуальной. Даже Джастина признала, что это к лучшему, хотя она немного испугалась, когда перед ними замаячила реальная перспектива разлуки. Я сказала, что она всегда сможет найти белого мужчину, который будет ее унижать, если это то, чего она хочет. Она рассмеялась и, к моему большому удивлению, ответила:
– Слава богу, что ты моя мама.
