– Так до чего договоримся? Мне снимать Прокофьева или отзовете свой совет?
– Я позвоню…
– Хорошо, пусть он меня наберет, когда во всем разберется. Ну, а глупости в газетах – это и вовсе ваша вотчина. Думаю, вы понимаете, что у меня есть все протоколы следствия, а не только слухи.
– Да. Я все понял.
– Я его жду у себя завтра в 16.00. Всего доброго, Александр Николаевич.
На следующий день вся эта история закончилась. Как часто происходило в СССР, она просто уснула летаргическим сном и не проснется, если кому-нибудь не понадобится пнуть в бок своего конкурента.
Михаил Алексеевич Прокофьев сидел в кабинете Косыгина и всем телом чувствовал разницу между ним и пацаном Шелепиным – его натурально трясло, хотя Алексей Николаевич был сама корректность. "Дернул же меня черт связаться с этим придурком!"
– Михаил Алексеевич, вы в курсе тех педагогических процессов, которые вот уже второй год происходят в Кингисеппском районе Ленинградской области?
– Да, я слышал.
– Только слышали? Странно, вы уже больше полгода возглавляете Министерство просвещения, сначала в РСФСР, а потом и СССР и только слышали. Странно. По заключению экспертов там сейчас происходит революция в педагогике, а Министр не в курсе… У вас два пути: либо возглавить эту революцию, либо встать у нее на пути. Подумайте над этим и расскажите через недельку о своей позиции. Хорошо? Замечательно, тогда я вас больше не задерживаю.
Михаил Алексеевич Прокофьев, уважаемый академик, доктор, профессор, союзный Министр слился из кабинета Алексея Николаевича Косыгина, как нашкодивший шелудивый котенок. Ему было горько, обидно и стыдно… за свою дурость, и он знал, кто в этом виноват.
.
Я сидел в приемной начальника Управления КГБ по Ленинграду и мандражировал. Меня банально трясло, нижняя челюсть совершала амплитудные колебательные движения вверх-вниз так сильно, что пришлось наклонить голову, чтобы это не стало заметно всем присутствующим.
Адъютант, делая вид, что работает с бумагами, наблюдал за мной и уголком рта улыбался. Наконец он не выдержал и предложил воды:
– На, парень, выпей – полегчает. Не волнуйся ты так, Даниил Павлович вполне миролюбивый дяденька, он не съест.
– Спасибо, – я отпил воды, а когда все-таки зубы предательски стукнули о край стакана, отчаянно покраснел.
Обстановка в приемной разрядилась, люди расслабились и заулыбались, обратив вдруг внимание на малолетнего пацана, который вместе с ними сидит в приемной "жуткого" начальника.
– Молодой человек, а вы тоже на прием к Даниилу Павловичу? – спросил мужчина в форме пехотного полковника.
Я молча кинул, еще ниже опуская голову. Ничего не мог поделать со своим волнением, не помогал ни мой богатый опыт предыдущей жизни, ни опыт общения с начальниками такого уровня. Молчал также здравый смысл, и не помогали приемы самовнушения. От этого злился на себя еще больше, и, соответственно, еще сильнее трясло.
Я резко встал и осипшим голосом спросил: "Можно я постою?"
У меня совсем не было чувства физической опасности от сегодняшнего визита, несмотря на всю грозность той должности, которую занимал Даниил Петрович Носырев. Каких-то двадцать лет назад обратиться к такому начальнику даже представить себе было нельзя, такая мысль в принципе не могла родиться. А сейчас… времена изменились. Меня трясло по другой причине – от собственной беспомощности. Беспомощности от того, что, несмотря на ничтожность просьбы, с которой я намерен обратиться, и несмотря на то, что для помощи мне генералу достаточно сделать всего один звонок, я понимал, что шансы получить требуемое, если и не равны нулю, то очень близки к тому.
А ведь так хочется, чтобы получилось… Вот это самое Хочется, а также Обида за вероятный отказ, которая заранее угнездилась во мне, и трясли. Все великие замыслы и каторжный труд последних двух лет повисли в воздухе, и я был не в состоянии повлиять на что-либо. Все зависит от настроения чиновника, и всякая логика, целесообразность и необходимость тут отдыхают.
Для любого человека чиновник уже давно стал олицетворением Государства и время от времени порождаемого им безликого Зла. Он не человек, а некая функция от бюрократии, карьеризма и насилия, смазывающая винтики Государства. Отдельно взятый чиновник, какой бы пост он ни занимал, безразличен государству, но, будучи объединены все вместе, они становятся движущей силой и одновременно целью существования Государства. Нетрудно себе это представить, сравнив Чиновника и Государство с Водителем и Машиной. Водитель управляет Машиной, но, в свою очередь, Машина обязана выполнить единственное свое предназначение – доставить Водителя на заданный адрес. Как у Водителя, так и у Чиновника нет никаких других возможностей удовлетворить свои потребности, кроме как с помощью Машины-государства. А для полноты образа стоит попробовать представить себе, что Государство – это такая Машина, которой в один и тот же момент времени управляют миллионы водителей, причем цели у них весьма разные и никак не скоординированные.
