– А то что? В подвал отправите? Зря я пришел, все вы одним мирром мазаны. Кровососы! – у меня не получалось сдержаться и я заревел, с шумом фыркая носом. – Как я ненавижу ваше чиновничье племя! У большинства всего две извилины: жевательная и сношательная, а гонору… Прям, пупки земли! Прыщи на теле!
– Заткнись! И выпей воды. Какие мы нервные, надо же! Что ты понимаешь? Жевательная и сношательная…
– Я ошибся, есть еще третья – перед начальством прогибательная, она же что-то лизательная, – буркнул, плюхаясь на стул.
– Сейчас в нос дам! – наливая и себе воды, сказал начальник КГБ по Ленинграду. Я закатил глаза к потолку и выдохнул, всем видом изображая сожаление об умственной отсталости собеседника.
– Вот тебе записка. Кабинет 437, двумя этажами выше, Курков Анатолий Алексеевич – он все сделает.
– А мне еще надо 10 тысяч долларов.
– Брысь, пока не передумал.
– Но вы же не можете отправить беззащитное дитя без копейки денег в пасть буржуям! Хотя бы продайте по льготному курсу.
Генерал чиркнул еще пару слов в записке.
Я подхватил бумажки и пулей вылетел из кабинета.
В 437 кабинете, куда я зашел, сидели два человека, пили чай или что-то его заменяющее и отчаянно веселились.
– Тебе чего, хлопчик? – спросил толстячок за столом слева, продолжая смеяться.
Три тщательно уложенные волосины на обширной лысине, розовый румянец на щеках, легкий животик, торчащий из-под расстегнутого пиджака, к тому же еще чашка чая в руке и улыбка до ушей делали его похожим на садовода-любителя на отдыхе или на миллионы других граждан Ленинграда. В общем, пройдешь – не заметишь.
– Мне бы Анатолия Алексеевича Куркова.
– Это я. И зачем я тебе понадобился?
– Меня к Вам Даниил Павлович послал, – сказал Игорь, протягивая записку Носырева и приглашение на учебу в Гарвард.
– Интересно девки пляшут…, - протянул Анатолий Алексеевич, незаметно превратившись в опасную животину с пронзительным взглядом. Взгляд этот был направлен на меня. Он медленно достал лист бумаги из стола и придвинул его.
– Ну, пиши заявление, внештатный сотрудник. Тебе хоть сколько лет?
– Девять.
– Что делается на Земле? – притворно вздыхая, произнес Анатолий Алексеевич. – Вот форма. А как тебе удалось получить приглашение из Гарварда?
– Я вундеркинд.
– А, ну тогда, конечно… как же? Само собой! А в какой области мы вундеркинды? – продолжил ерничать офицер. Впрочем, довольно добродушно и не обидно.
– В образовательной. У меня высшее образование.
– Упс! Сколько ты говоришь тебе лет?
– Девять будет в июле. Я 1958 года.
После того, как я отдал толстячку заявление, тот дал мне заявку на получение денег.
– На, иди в кассу – получи деньги. Есть куда положить? На пакет, чудо вундеркиндное. Потом сюда, будешь заполнять анкету за себя и за маму. Когда сможешь принести фотографии пять на шесть?
– Они у меня с собой. На всякий случай.
Когда Игорь вышел, Курков набрал Носырева.
– Даниил Павлович, что это было?
– Самородок! Не спрашивай, сам пока не знаю, но вот чуйка… Из этого что-то сногсшибательное может получиться. Понимаешь?
– Да, понимаю. Вопросов больше нет. Вернее, есть, один. Налаживать контакт и наблюдение?
– Не надо пока. Он пока, по-любому, никуда не денется. А если денется, ну, значит, чуйка подвела. Такое с ней иногда случается.
Через час я вышел из Большого Дома и побежал по Литейному проспекту в сторону Невского. Шел, бежал, летел, короче, волшебным образом перемещался и был счастлив. Глубоко, всемерно. Удалось сделать то, что, в глубине души, не отдавая себе отчета, я считал невозможным.
Погода была ранневесенней, то есть это когда нет большой разницы между весной и осенью. Уже не зима, потому что тепло, но еще и не весна, потому что слякоть, грязь, а небо затянуто сплошным бело-серым маревом. Но для меня все было волшебно: небо теплое и близкое, а слякоть – божественно неизбежна, а грязь – так, издержки коммунальных служб. Я совершенно не был способен видеть что-то в минусе, потому что весь был в плюсе, который окрылял, превращая любые проблемы в сиюминутные.
Никогда не ощущал так остро жизнь в каждом ее проявлении. Раньше, в той жизни, она казалась чем-то обычным, повседневным, ежедневным, что начинается с рассветом и заканчивается с закатом, что требует вдумчивости и неторопливости, что бесконечно в конце концов, но с оттенком неизбежного конца. Вот такие вот парадоксы! В той жизни я пробегал мимо видов, запахов, звуков, будучи по уши вовлечен в свои мысли. Правы индусы, когда говорят, что у такого человека "мозги шумят", он весь в иллюзиях и не видит жизнь.
Сейчас я был счастлив и не потому, что удалось решить сложную задачу, которую в глубине души не надеялся решить, а просто так, потому что я, Игорь, живу здесь и сейчас, потому что ребенок и у меня полно сил, потому что кто-то зачем-то дал мне второй шанс и вернул в детство.
Даниил Павлович вел машину сам. Он оставил водителя в гараже, посчитав, что едет по личным делам.
Чертыхался, чего уж там? – дороги в Союзе далеки от идеала. В зубах застряла поговорка, что в России всего две беды: дураки и плохие дороги.
Зачем он едет?
