За подобными перецоками грызи двигались всё дальше и дальше, оставляя по обе стороны хвостов перелески различной степени хвойности и проходимости. В иных местах начинались залитые низины, где как нельзя кстати пригождались сапоги, потому как по колено стояла вода. В воздухе несло надвигающейся зимой, хотя температура, какая только ночью схватывала лужи наледью, не пробивала опушение при сурковании. Однако карманные «борометры» — от слова «мерять бор», да — имевшиеся у пушей, показывали прояснение погоды и похолодание. Что собственно и наблюдалось своими ушами. Для грызей это было скорее в пух, потому как замерзала грязь и идти становилось куда как легче.
Через два дня Ситрик и Макузь вышли к посёлку Сушнячиха, прозванному так за наличие сушильных сараев для той самой травки. Кроме того, посёлок стоял на песчаной возвышенности и в отличие от окружающей уже приболоченной местности, натурально оставался сух. Как пух. Само собой, посёлок не представлял из себя сборища построек — они были раскиданы также, как в цокалище, чтобы не мозолить уши; только голые кроны кустов и деревьев позволяли видеть далеко и замечать стены и черепичные крыши. Из труб вились дымки, сообщая о том, что возня движется. Об этом же слышимо сообщал медведь, ходивший по дорожкам посёлка и оравший что-то весьма похожее на «зуда-зуда, бу-бу-бу». Обойдя медведя, грызи продолжили изучение.
— О! — ткнул пальцем Макузь, — Она!
Это была она, «чайная башня», как это называлось: большой поставленный на подставку бак с топкой снизу, предназначенный для заправки кипятком паровозов. Макузь долго чесал бы за ушами, а Ситрик сразу поймала за ухо местную белку и оцокнула, почём перья. Выяснилосиха, что башня для малых зимоходов — «мышей», а больше ничего на паровом ходу тут нету за ненадобностью.
— Мыши значит сюда бегают таки, — цокнул Макузь.
— А то! — мотнула ухом местная, — На себе тащить это дело такое, грызо, что опушнеешь.
— Ну в пух, в пух… А как бы тут где-нибудь устроить хвосты ненадолго?
— Вон там в избе можно, место пока есть, и тепло, — белка показала сквозь деревья на крышу.
— Ну, мы единицы Добра оставим или ещё чего, — уточнила Ситрик.
— Да в пушнину, нам не жалко! — отмахнулась грызуниха, — Конечно если сделаете по хузяйству что, будет в пух.
Устроив таки хвосты в указанной избе, что была пристроена к сушильному сараю, пуши слегка сделали по хузяйству, навроде пары десятков больших поленьев и бочки свежей воды из прудика. После этого Макузь вытащил из рюкзака бумагу, перья и чернила, и захватил стол… впрочем ему пришлось идти наружу, потому как особо годных светильников тут не водилось, а окна были очень маленькие.
— Значит, выслушит картина пухом так, — показывал он по карте, — От поворота на Шишмор тропа до самого цокалища есть, но она впух какая узкая, только для мышей. До Сушнячихи мышиная лыжня есть, а дальше ни-ни.
Макузь прочертил линию, и пояснил в углу листка: ни-ни.
— Конечно, — зевнула Ситрик, — Они же в Сушнячиху таскают сырую траву летом, мыши им без надобности туда.
— Так, вот ещё что записать… — щёлкнул когтями белкач.
Записал он, что имеется в посёлке, а имелось немного — собственно та самая «чайка», да пяток изб с большими сараями для сушки, где тусовались грызи, приносившие это самое, что сушилось. Посёлок потреблял в значительном количестве только дрова, но вслуху того что стоял он посередь леса, их без труда подтаскивали от ближайших валежин просто влапную. Количество грызей Макузь отметил как десяток — в самой Сушнячихе жили только несколько старых грызей, а остальные так, от случая к случаю.
— Диичь! — благоговейно цокнула Ситрик, вспушившись.
— Дичь не дичь, а в цокалище в соседней двери от лайсиной у них знаешь что? Библиотека, впух.
— О, это в пух.
Дичь подтверждалась тем, что по тропинкам тут хаживали лоси, медведи и прочий крупняк; зверьки поменьше шастали менее заметно, так что уверенно не цокнешь, сколько их. При этом никак нельзя утверждать, что мишка был совсем лапный — наверняка и куснуть мог, просто грызи настолько привыкли не мозолить чужие уши, что не встречались с косолапым вплотную даже за годы соседства. Медведь же, подверженный известному механизму условного рефлексирования, после этого считал белокъ чем-то эфемерным, на грани сна и яви. Единственное, куда пуши закрывали доступ — так это в избы и прочие гнёзда, а также на огороды — на то они и. Кстати цокнуть, сдесь в посёлке не слышалось ни единой грядки, только немного — штук сто — плодовых деревьев по околице. Выращивать что-либо на затенённой лесной прогалине, да ещё и с такими почвами — сущая тупь, так что и не выращивали.
