— Вы уж, Гаврилыч, извиняйте меня, — сказал он на всякий случай, — что-то нервишки сдали. Цивилизация, шум. Но вы тоже поймите меня: ведь на каждый вопрос не ответит даже английский парламент, а народ вокруг, если не ответишь, думает, что ты дурак. А ведь такое обидно. От глупости обидно. Был бы умнее — плевал на то, что подумают.
Строгов кивнул, показывая, что извиняет.
— А что это за бабенка была с тобой? — спросил он.
— Так, знакомая.
— Я ее уже где-то видел. Не в нашей ли системе работает?
— Нет.
— А я ее видел.
— Вряд ли. Могло показаться.
— Так-то она довольно симпатичная. Стеснительная. Краснеет.
— Да, она ужасно застенчива. Очень робкое и чрезвычайно невинное существо.
— Я еще помню, у нее на заднице было вышито сердце. Из сатина.
— Не может этого быть.
— Точно-точно. У меня прекрасная память.
— На задницы? — хохотнул Росанов.
Строгов как-то стушевался.
— Помню-помню. Было сердце.
— Это, наверное, от застенчивости, — предположил Росанов.
— Ладно. Ничего. Хорошо. Так что это у нас такое со створочками?
— Пока не знаю. Давайте разбираться.
Росанов поглядел на Строгова и подумал: «Недоучка, демагог, в войну, поди, сухари в обозе пересчитывал, а теперь герой. Неужели ты, старый черт, не понимаешь, что теперь мирное время и надо не бороться, а работать? Неужели не понимаешь, что отношения между людьми могут быть простыми и доброжелательными, без тени подозрительности? И все теряются, слушая твои демагогические речи с трибуны как завороженные. И никому не хватит смелости сказать: «Да хватит врать, дорогой товарищ! Давай не будем заниматься чепухой, давай займемся делом».
— Гаврилыч, а отчего в профорги выдвинули господина Дубова? — спросил Росанов.
Строгов настороженно глянул на него, но тут же заулыбался своей героической улыбкой.
— Надо молодежь выдвигать, — сказал он, — чему нас учат? Учат выдвигать. Надо сделать из Дубова человека. И я сделаю. Он отличный малый. Его надо и можно воспитать в духе.
— А у вас есть дети?.
Строгов помрачнел и насторожился.
— А что?
— Ничего. Просто.
— Двое.
— Это хорошо.
— Да, — буркнул Строгов, — неплохо.
«Отчего он так помрачнел? — подумал Росанов. — Может… Впрочем, все, что я сейчас придумаю, будет не то».
— А кто предложил Дубова в профорги?
— Я.
— Да, конечно, молодежь надо выдвигать, — согласился Росанов, — вы правы. Молодежь, Гаврилыч, — наше будущее!
К утру зашли в диспетчерскую и дали на самолет техническую готовность.
Техник Апраксин, молчаливый и безотказный в работе, сидел за столом над разобранными часами. Росанов сел рядом и закурил. Строгов отправился в раздевалку.
— Есть работа? — спросил Апраксин.
— Нет. Все готово. А отчего Дубова выбрали?
Апраксин засмеялся.
— Да так. Строгов назвал его, мы посмеялись и выбрали. Смеха ради.
— А кто у Гаврилыча дети?
Апраксин нахмурился.
— Этого мы не знаем.
Он уткнулся в часы. Разумеется, он знал. Росанова стало мучить любопытство, и он задал этот же вопрос всезнающему Петушенко.
— Сынок у него сидит за «хулиганку». А дочь — бедная девушка, за которой я однажды приударил. Водку сосет, как земснаряд. С детишками ему крупно «повезло»: все в папочку.
— Во гусь! — скривился Росанов, — сам в дерьме сидит, а других учит жить. И Дубова воспитывает «в духе».
Когда явился начальник цеха Прыгунов, Петушенко сказал:
— Мне нужен инженер по Ил-18, Ан-12 и поршням.
— Где ж я тебе его возьму? Росанов как работает, так пусть и работает.
— А кто карты будет расписывать?
— Ты.
— Так не пойдет. А если что-нибудь случится, не дай бог, конечно, кого потянут? Меня ведь.
— Может, мне пойти в отпуск? — предложил Росанов.
— Пишите рапорт, — сказал начальник цеха.
На следующий день, проклиная себя за слабохарактерность, Росанов позвонил Любе. Встретились у памятника Ломоносову.
— Куда пойдем? — спросила Люба.
— Я получил отпускные. Может, поедем куда-нибудь?
— В Калугу.
— Или в Суздаль.
— Или во Владимир.
— Или на Балеарские острова.
— Или в Сингапур.
— В Калугу реальнее, — сказал прагматик Росанов.
Люба надула губы.
— Я ведь и на самом деле замужем, — сказала она, — что будем делать?
— Вот так новость! Я думал, ты дурачишься, — растерянно пробормотал он. — Тогда это меняет дело. Но, правда, по тебе не скажешь, что ты замужем. Ты такая свободная. — он криво ухмыльнулся и продолжал: — раскованная, современная, коммуникабельная.
Люба не поняла его подковырки и заговорила, «по-детски» выпятив губы:
— Он мне постоянно читает морали, называет меня несовершеннолетней, обвиняет за то, что я хочу всю жизнь быть молодой, не взрослеть. А это разве плохо? Да, я не хочу стареть. А еще он болтает, что у меня из-за инфантилизма всегда будет напряжение…
— Какое напряжение? — не понял Росанов.
