— Я-то ему зачем? Ведь на мне где сядешь, там и слезешь. Я человек бесполезный. Я в торговле не работаю, билетов в Театр на Таганке достать не умею, путевки не распределяю, никого не могу устроить на работу… Я — нуль. Я — минус 273 градуса.
— Это неважно. На что-то и ты можешь сгодиться. Он, может быть, твоими руками кого-нибудь побьет. Это он умеет — бить чужими руками. А у тебя колотушки что надо.
— Чем же он тебе платил за сбор информации?
— Все происходило как-то само собой… А одного начальника он затравил. Телефонные звонки, письма от существующих и несуществующих любовниц, угрозы, письма от соседей в Психбольницу. Целый спектакль! Сеня видит людей насквозь и знает, где у кого больное место. Он знает, куда кого ткнуть, чтоб было больнее.
— А что он получил за постановку этого негодяйского спектакля?
— Не знаю. Но теперь я думаю, что он работает небесплатно. Может, кому-то надо было затравить начальника?
— Как же ты, свободный человек, работаешь на этого мерзавца?
— Он умеет руководить. И мало кто понимает, что работает на него и под его руководством. И он по дружбе делает всем разные услуги. Ирженину сделал роскошные визитные карточки и спортинвентарь не просто так. О-о, он — страшный человек! Он, кстати, был знаком с вашим Мишкиным. Это он познакомил Мишкина с веселой вдовой. Вдове нужен был друг. Мишкину — отдохновение от тощей жены, то есть любовь. И вдова и Мишкин оказали Сене кое-какие услуги за то, что он их свел.
— Неужели и тут он? Ну, если я его встречу, я его на уши поставлю.
— Не вздумай. Он тебя уничтожит. Он в людях разбирается. Точнее, видит в каждом больное место. И многие пляшут под его дудку и даже не осознают этого. За какую-нибудь рюмку водки или за шариковую ручку «из дружеских чувств» продают ему душу. Он — Мефистофель.
— Не понимаю тогда, как ты можешь называть себя свободным человеком.
— Я ушла оттуда. А раньше я и не знала, что работаю на него. Я просто веселилась.
— Понятно. Пока одураченные им простаки ходили по лесу, взявшись за руки, он устраивал свои темные делишки. Чего же Филиппыч-то терпит его?
— Папа-летчик — это я так зову Филиппыча — святой человек. Да у него-то ведь живут иногда совсем незнакомые ему люди. Однажды он вернулся с аэродрома, а один из его «гостей» и говорит: «А ты, дедусь, как тут очутился?» Папа-летчик все понимает, но не все знает. Про Сеню он сказал: «У него образование пестрое, ум проницательный, тяга к розыгрышам непреодолимая». Все это так. Но Филиппыч не знает, что Сеня вытворяет. Люди, короче, делали что им нравится: пили водку, веселились, дурачились. А на самом деле работали на него, на Сеню.
— Понятно. Он, например, склонному к алкоголизму дает вовремя рюмку: удовлетворяет «насущные потребности». А ведь и в самом деле человеку можно придумать любые потребности. Вот есть люди, которые убеждены, что у них потребность слушать непотребную музыку. У меня соседи не могут жить без музыки… Мерзость, усиленная приборами. Наполовину сворованная музыка, исполненная безголосыми кривляками, — и через усилитель… Ужасно!
— Вот именно.
— А может, он шпион? — сказал Росанов.
— Нет. Он хуже любого шпиона. Он просто остроумный и хочет жить богато.
— Ладно. Черт с ним. А что же мы станем с тобой делать?
— Муж будет ругаться, если я поеду куда-нибудь.
— Тогда иди домой. Это самое лучшее из того, что мы можем с тобой сделать.
— Ты пуританин и зануда. Может, и в самом деле поехать куда-нибудь?
— Не знаю.
— Повсюду старые глупые барбосы, барбосы, барбосы. Скука, скука, скука. Доводы разума!
Люба откинулась на спинку скамейки и, уставившись на фонарь, продекламировала:
Он увидел ее руки. «В моей руке — какое чудо! — твоя…» — цитата.
— Ты меня убедила, — сказал он искренне, — я старый брюзга и зануда. Едем!
Мимо проходили узбеки в халатах и тюбетейках.
— Едем! В Среднюю Азию, — сказала она, — я хочу быть узбечкой.
Росанов не имел в виду поездку в другой город. И нахмурился.
— Все можно! — крикнула Люба. — Я не хочу жить во взрослом мире, где одни запреты и ханжество. Я хочу жить в лесу, и бегать по лесу голой, и плавать в реке тоже… Жди меня на вокзале в десять вечера! Только очень жди!
— На каком?
— На любом! Давай на Казанском. Он красивее. С этого вокзала и поедем.
— Куда?
— В синеву!
Люба подхватилась со скамейки и стала, не обращая внимания на прохожих, отплясывать, высоко вскидывая ноги.
