Дело в том, что неопределенность ее надежд и мечты о пассивном счастье свидетельствуют о том, что ее тело станет предметом, которым будет обладать другой человек. Она хочет пережить сексуальные ощущения в их имманентности и призывает не прикосновение рук, губ, тела какого–либо определенного человека, а просто прикосновение рук, губ, какого–нибудь тела. Образ партнера остается в тени или затянут дымкой идеала, но время от времени она со страхом думает о нем. Ее девичьи страхи, отвращение к мужчинам приобрели более двусмысленный характер, чем в недавнем прошлом, но стали и более мучительными. Раньше их причиной был глубокий разрыв между ее детским организмом и будущим взрослой женщины, теперь они возникают из тех противоречий, которые она в себе ощущает. Она понимает, что ею неизбежно кто–то будет обладать, ведь она сама этого хочет, но в то же время ее душа восстает против этого желания. Она одновременно стремится к позорной пассивности послушной жертвы и страшится ее. При мысли о том, что ей придется раздеться донага в присутствии мужчины, ее охватывает сладостная дрожь, но она также понимает, что в этом случае ничто не помешает мужчине разглядывать ее. Еще большей властью наделены руки: они могут прикасаться, мять и поэтому внушают еще больший страх. Но самый яркий и в то же время самый отвратительный символ физического обладания — это проникновение мужского полового члена в тело женщины. Девушке, которая всегда отождествляла свое тело с самой собой, ненавистна мысль о том, что его могут проткнуть, как протыкают кожу, или разорвать, как разрывают материю. Причем отвергает она не столько рану или боль, причиняемую этим актом, сколько тот факт, что и рану и боль ей навязывают извне. «Ужасно думать… что тебя пронзит мужчина», — сказала мне как–то одна девушка. Отвращение к мужчине возникает не от страха перед мужским половым органом, но этот страх подтверждает существование такого отвращения и символизирует его. Проникновение мужского полового органа в тело женщины рассматривается как непристойность и унижение лишь в пределах более широкой схемы их взаимоотношений, но не следует забывать, что оно в этой схеме является основным элементом.
Тревога девочки выражается в кошмарах и преследующих еевидениях. Как раз тогда, когда девушки уже готовы примириться со своей женской участью, многих из них начинает мучить мысль о насилии. Прямые и косвенные доказательства этого можно найти в снах девушек и в их поведении. Перед сном они с замирающим сердцем осматривают свою комнату, ожидая обнаружить притаившегося злоумышленника, забравшегося к ним с недобрыми намерениями, им кажется, что в дом проникают взломщики или в окно лезет бандит, готовый броситься с ножом на свою жертву. Все они в той или иной степени боятся мужчин. Порой у них появляется отвращение к отцу, они не выносят запаха его табака, им неприятно входить после него в ванную комнату. Даже те девушки, которые по–прежнему хорошо относятся к отцу, часто испытывают к нему физическое отвращение. Общение с отцом раздражает их так, как если бы они с детства относились к нему враждебно, что случается чаще всего с младшими девочками в семье. По словам психиатров, их юные пациентки часто видят один сон; их насилует мужчина на глазах у уже немолодой женщины и с ее согласия. Ясно, что таким образом они бессознательно просят у матери разрешения отдаться своим желаниям. Дело в том, что они живут под тягостным гнетом лицемерия. Именно в тот момент, когда девушка открывает в себе и вокруг себя таинственные волнения жизни и половых отношений, от нее особенно строго требуют «чистоты» и невинности. Она должна быть белее снега и прозрачнее воды, ее одевают в воздушную кисею, ее комнату отделывают в нежные тона, при ее появлении понижают голос, ей не разрешают читать непристойные книги. Но даже самые чистые и наивные девушки порой предаются «порочным» видениям и желаниям. Они стараются скрыть это даже от своих лучших подруг, не хотят сознаваться в этом самим себе, стремятся жить и думать так, как велят правила хорошего тона. В результате они теряют веру в себя и начинают казаться неискренними, несчастными и болезненными. Позже самой трудной задачей их жизни будет преодоление всех этих запретов. Несмотря на то что они стремятся подавить свои естественные желания, их угнетает сознание совершаемых ими немыслимых грехов. Можно сказать, что, для того чтобы стать женщиной, девушка должна пережить не только стыд, но и угрызения совести.
Нет ничего удивительного в том, что для девочки переходный возраст — это время болезненной растерянности. Ей уже не хочется быть ребенком. Но и мир взрослых пугает и отталкивает ее.
Итак, мне хотелось стать большой, но совсем не хотелось жить той же жизнью, которой живут взрослые, — говорит Колетт Одри… — Так во мне укреплялось желание стать взрослой, но быть свободной от ответственности и обязанностей взрослого человека. Мне не хотелось переходить на сторону родителей, хозяек дома, домохозяек и глав семей.
