В этом образе Оливию больше всего восхищают те надежды, которые он ей подает; ведь это она сама и в то
жевремя это ее осуществившаяся детская мечта. Кроме того, для девушки ее тело дорого еще и тем, что оно изумляет как что–то совершенно ей незнакомое. Она ласкает его, гладит округлость плеча, локтевой сгиб, любуется грудью, ногами. Удовольствие, получаемое от самой себя, погружает ее в мечты, для нее это нежный способ осознать свое новое состояние. Для юноши любовь к самому себе и эротический порыв к объекту, которым он хотел бы обладать, — это разные вещи. У него самолюбование обычно исчезает с наступлением половой зрелости. Что касается женщины, то тот факт, что и она сама и ее любовник воспринимают ее как пассивный объект, изначально лишает ее эротику четкой направленности. Ею движет сложный порыв: для нее знаки внимания, оказываемые мужчинами, — это признание высоких достоинств ее тела, предназначенного тем же мужчинам, и было бы упрощением сказать, что она хочет быть красивой для того, чтобы очаровывать, или что она стремится очаровывать для того, чтобы увериться в своей красоте. И в глубине души и во внешних проявлениях она не отделяет любовь к собственному «я» от внимания, которым ее удостаивают мужчины. Такое смешение ярко проявляется у Марии Башкирцевой. Мы уже знаем, что из–за позднего отнятия от груди у нее резко обострилось желание, наблюдаемое у детей, а именно привлекать к себе взгляды людей и слышать их похвалу. С пяти лет и до конца подросткового возраста вся ее любовь сосредоточена на собственной внешности, она безумно любит свои руки, лицо, грацию. Она пишет: «Моя героиня — это я…» Она хочет стать певицей и привлекать восторженные взгляды публики, на которую сама она будет смотреть с гордым пренебрежением. Это сосредоточение на самой себе выражается также и в своеобразных романтических мечтаниях. С двенадцатилетнего возраста она испытывает состояние влюбленности, которое заключается в стремлении быть любимой. При этом в обожании, которое ей хотелось бы внушить мужчине, она ищет лишь оправдание собственной самовлюбленности. Она влюбляется в герцога де X., хотя ни разу с ним даже не говорила, и воображает его у своих ног. «Моя красота поразит тебя, и ты меня полюбишь… Ты достоин лишь такой женщины, которой я когда–нибудь стану». Такую же способность видеть себя со стороны мы находим в Наташе Ростовой из романа «Война и мир».
«Мама и та не понимает. Это удивительно, как я умна и как… она мила», — продолжала она, говоря про себя в третьем лице и воображая, что это говорит про нее какой–то очень умный, самый умный и самый хороший мужчина… «Все, все в ней есть, — продолжал этот мужчина, — умна необыкновенно, мила и, потом, хороша, необыкновенно хороша, ловка — плавает, верхом ездит отлично, а голос! Можно сказать, удивительный голос!»…
Она возвратилась в это утро опять к своему любимому состоянию любви к себе и восхищения перед собою. «Что за прелесть эта Натаща! — сказала она опять про себя словами какого–то третьего, собирательного мужского лица. — Хороша, голос, молода, и никому она не мешает, оставьте только ее в покое».
Кэтрин Мэнсфилд в персонаже по имени Берил также показывает, насколько тесно в жизни женщины переплетены самолюбование и любовное желание, В столовой при мерцающем свете камина Берил, сидя на подушке, играла на гитаре. Она играла для собственного удовольствия, вполголоса напевала и любовалась собой. Блики огня играли на ее туфлях, на красной деке гитары, на ее белых пальцах.
«Если бы я с улицы заглянула через окно в комнату, я бы, наверное, не узнала себя», — думала она. Она совсем тихо сыграла аккомпанемент, ^теперь она больше не пела, а слушала.
«Когда я впервые тебя увидел, девочка моя, ты думала, что ты совсем одна! Ты с ногами сидела на подушке и играла на гитаре. Боже! Я никогда не забуду эту минуту…» Берил подняла голову и запела:
Даже луна утомлена.
Вдруг раздался громкий стук в дверь. Показалось красное лицо служанки… Нет, она не в силах переносить присутствие этой глупой девушки. Она убежала на темный балкон и принялась ходить взад–вперед. Ах! Она была так взволнованна. К каминному колпаку было прикреплено зеркало. Она оперлась на него руками и взглянула на свое едва видимое отражение. Как она красива! Но нет решительно никого, кто мог бы это оценить… Берил улыбнулась, и улыбка ее была настолько хороша, что она улыбнулась еще раз… (Пролог)
