Адар задумался: — Знаю такое место, на закат идти надо, дойдем до темноты.
— Все, тогда встали и пошли. Да, что с лошадьми лишними делать будем?
Оказалось, что это и не вопрос вовсе. Когда, заинструктированный до остекленения взгляда, ратник поскакал на встречу обозу, приученные и дисциплинированные лошадки, направленные на путь истинный несколькими нашими пинками, дружным табунком ломанулись за ним. А мы, подобрав свои оброненные в бою вещи, и постояв молча над телами товарищей, тронулись в свой путь в лесную чащу. Идти приходилось трудно. Особенно доставалось Борзому, не приученному к ходьбе по лесу. Но, как и обещал наш рейнджер, еще до темноты мы вышли к неглубокому распадку с протекающим по его дну ручьем. Первым делом, наплевав на костер и проснувшийся после драки и путешествия зверский аппетит, мы бросились отмываться сами, отмывать наших коней, и стирать в хлам изгвазданную одежду. Затем, голыми, лязгая зубами от холодной воды, носились по оврагу, собирая ветки для костра. Ночью дежурили по очереди. Посмотрев на серые, с ввалившимися щеками, лица своих спутников, я вызвался дежурить первым.
Первобытный лес жил своей первобытной ночной жизнью. Сидя у костра, и ветки периодически в огонь подбрасывая, я анализировал произошедшие за эти двое суток события, и мысли по этому поводу у меня были абсолютно не веселые. Я догадывался, в чем причина ненормальной активности и небывалой хитрости неандертальцев, но это пока только догадки, требующие подтверждения. И еще, я не мог ничего планировать. Любое планирование основано на информации — а ее не было, ввиду критически малого для накопления необходимых знаний срока моего пребывания в этом мире. И восполнить ее, находясь в жутком цейтноте, я мог только самым первым и самым основным научным методом — методом тыка.
С утра мы наш путь продолжили. Люди и лошади отдохнули, шагалось веселей. Когда охотник предупредил, что до цели осталось, как я понял из перевода шагов в метры, около двух километров, а лес начал редеть, мы оставили лошадей с Боратом, а сами продолжили идти пешком. Перед расставанием, я подробно проинструктировал двоих из четверых оставляемых. Борату было сказано, что если мы не вернемся к вечеру, голой пяткой на шашки не переть, возвращаться к крепости, искать своих людей, наладить гонца к князю и возглавить народно-освободительную и партизанскую борьбу, некоторые приемы и методы которой мной были ему рассказаны по пути сюда, вызвав нешуточное удивление военного своей подлостью и эффективностью. Второй мой собеседник нуждался в более подробной инструкции. Мои сборы взволновали Борзого, и он всем своим видом показывал, что готов следовать за мной, и считает, что оставлять одного настолько безответственного и беспомощного субъекта, как я, это полное безрассудство. После его попытки вырвать куст, к которому была привязана его уздечка (ну как куст, береза), я потратил десять минут на уговоры лошади, пообещав вернуться непременно как можно быстрей, а ему, за хорошее поведение, выделить табун кобылиц и воз морковки. Кони Бората и егеря в инструктаже, слава Богу, не нуждались.
Пока еще мог пользоваться Боратом как переводчиком, я специально попросил следопыта вывести нас на дорогу западнее перекрестка, соединяющего дорогу в город и шоссе, ведущее к переправе, и соответственно крепости, стоящей на холме, почти напротив этого перекрестка. Как просил, так и получил. По мере приближения к шоссе, становилось понятно, что лес заканчивается, и начинается Дикая степь. Мы уже не продирались сквозь ветки, а наоборот, перебежками перемещались от куста к кусту. Когда, наконец, перед нами, открылось огромное пустое пространство, мы легли, и продолжили путь ползком.
А потом я увидел СТЕПЬ. В моем понимании, понимании человека 21 века, степь — это пустыня, поросшая травой и населенная сусликами. Нет, я конечно видел весенние бескрайние цветочные степи Средней Азии, видел поросшие диким разнотравием пустоши Ставрополья. Но все это были пустые пространства земли, поросшие травой, без всякого намека на жизнь. Здесь Степь это и была сама Жизнь. Бескрайнее море дикой зелени разбавляли редкие вкрапления криво растущих деревьев, иногда одиночных, иногда стоящих рощицами. И все это бесконечное пространство было усеяно группами животных, иногда небольшими, а иногда огромными. Возле дороги, проходящей метрах в двадцати от рядов последних кустарников, зверей было мало. Очевидно, что соседство с беспокойными человеками и бесполезным лесом не привлекало степных жителей. По мере удаления, их становилось все больше и больше, пока, кое-где у горизонта, они не сливались в сплошную двигающуюся полосу. Бинокля у меня, конечно не было. Но мне хватало того, что я мог наблюдать своими глазами.
