Да что ж такое происходит-то, а? Вот меньше всех хотел вляпаться в какую-то романтическую лабуду, так первее всех в нее, впереди собственного визга, и вляпался. Иронично, как говорится. И ведь сам виноват, как сейчас не изворачивайся. Или что, не оказывал, хочешь сказать, девушке внимания? Не пялился на нее, пуская слюни в пол? Черт возьми, разве не ты хотел поцеловать ее, так, к слову? Просто все это казалось таким естественным, будто все так и должно быть, будто это самое правильное, что можно было делать в этом лагере…
«Идиот. Какой же я идиот. Что же я натворил, придурок, блин, великовозрастный… Ученый, твою мать, рационалист. Ага, щаз. Вот и пошла вся твоя рациональность рыжей лисе под хвост».
На пристани неожиданно вижу белую спину какого-то черноволосого пионера. Приглядываюсь — Витя из «Волчонка». Сидит на краюшке деревянного настила, свесив ноги в воду. Рядом с ним расположилась походная кружка, вкусно дымящаяся какой-то темно-красной жидкостью. Судя по всему — чай с шиповником. Наутро лучше и не придумаешь.
Витя обернулся в полголовы, пододвинул к себе поближе кружку с чаем и молча кивнул на освободившееся пространство. Промычав благодарность, я скинул сандалии и пристроился, также окунув ноги в прохладную воду. Пятки тут же нещадно обожгло, но стоило чутка потерпеть, как сразу стало очень даже хорошо. Словно вся головная боль ушла вместе с ногами в эту прозрачную воду.
Говорить с пионером как-то было и не о чем, да и просто посидеть, глядя на пустующие железнодорожные пути, гадая, что же там прячется за таким далеким и одновременно близким горизонтом казалось как-то куда приятнее этих бессмысленных разговоров ни о чем. Да и вообще я поймал себя на мысли, что с этим парнишкой почему-то было очень хорошо молчать. Есть такая порода людей. Ее ни с чем не спутаешь.
— Извини, не додумался взять с собой термос, так бы угостил, конечно. Не думал просто, что кто-то еще заявится сюда в такую рань, — прерывает молчание Витя, когда чай в его кружке почти заканчивается.
— Да не беда, — отвечаю, стараясь ободрительно улыбнуться. — В меня бы все равно сейчас не влезло.
Тот хмыкает и вновь переводит взгляд в сторону сероватого неба.
— Ты как себя чувствуешь?
— Да, нормально… — смущенно жму плечами. Появилось дикое желание выговориться этому пареньку, с которым я сегодня попрощаюсь и больше со стопроцентной вероятностью не увижусь никогда в жизни. Но я быстро остужаю этот мимолетный пыл ненужной никому откровенности. — Башка еще чуть-чуть побаливает, но это уже фигня полная, к завтраку пройдет. А у тебя как?
Витя в ответ задумчиво пожевал нижнюю губу, тяжело нахмурив брови.
— Да хреново, Макс. Глупость вчера сделал. Бо-о-ольшую глупость…
Ой, чувак, не ты один. Вот он, блин, типичный вечер пятницы — на утро все охреневают и всю субботу пытаются понять, как вообще жить-то дальше теперь. В итоге под вечер забивают и снова нажираются. И творят херни еще больше. Такой вот парадокс.
— И чего ж ты такого начудил? Вроде самый адекватный вчера был, — спрашиваю. — Или это личное?
Витя поежился, обхватив туловище руками. Тряхнув головой, одним глотком добил чай.
— Да, личное, — говорит с таким холодом, что аж самому становится некомфортно. — Но тут штука в том, что мы с тобой, Макс, последний раз в жизни, считай, видимся. Как бы вчерашние тосты и не говорили обратное. И какое между нами, спрашивается, может быть личное? Так что, если я сейчас выругаюсь в твою жилетку, то с меня точно не убудет. Ну и если ты возражать не будешь, конечно.
А знаешь, друг мой пионер, принимается. В самом-то деле, чего бы и не выговориться? Как в поездах, когда со случайными попутчиками можно на такие темы начать разговаривать, не со всякими близкими-то это со спокойной душой пообсуждаешь. А сейчас ведь тот же самый поезд.
— Не буду, — киваю.
Витя глубоко вздохнул и вынул ноги из воды, скрестив их под собой:
— Со Светой вчера прогуляться решили… Болтали обо всякой ерунде, ну и как-то до бани дошли. И черт вот меня дернул посидеть там на лавочке немного предложить. И все бы ничего, да только баня открытой оказалась, у вас ведь там какой-то добрый молодец с такой силой по двери саданул, что щеколду с внутренней стороны снес и проушины помял, я еще вчера заметил…
Я не смог сдержать кривой ухмылки. Я ведь, помнится, этот небольшой акт вандализма сам случайным образом и устроил, когда от «бабки» чуть сердечный приступ не словил.
— … ну мы и переместились плавненько внутрь. Ну а что — темнота, риск, уединение… Алкоголь в башке. Понимаешь, да, к чему клоню?
Ой-ой-ой… Понимаю, да, очень хорошо понимаю.
А у меня еще, оказывается, не все так плохо. Хотя, опять же, с какой стороны посмотреть. Как по мне, так уж лучше переспать по пьяной лавочке, чем услышать в свой адрес признания в большой и светлой.
