А еще в то лето, в ее первый отряд, приехали две девочки. Одна тоже чья-то там племянница, я уже и не вспомню, а вторая — детдомовская. Между собой они практически не пересекались, слишком уж из разных миров, так что каких-то причин конфликтовать у них не было, но…
На мгновение Ольга запнулась. Глубокие зеленые глаза под бровями будто отливали сталью, но голос ее продолжал быть спокойным.
— Но потом у девочки из детдома завязался роман с мальчиком из их отряда. Он был полной ее противоположностью, тихий такой, скромный. Создавалось ощущение, будто он исчезнет, если перестать на него смотреть, и больше увидеть или даже вспомнить его не удастся. Но они полюбили друг друга. И все бы ничего, да только вот та, другая девочка, тоже положила на него глаз. Но он не обращал на нее никакого внимания. Сердцу ведь не прикажешь, ему все равно на социальный статус. Но она этого не понимала. И не собиралась отпускать. Мы, другие вожатые, все это видели, пытались как-то урегулировать ситуацию сами, поговорить с Кирой, на что та лишь отмахивалась, мол, не мое это дело, сами разберутся.
Разобрались. За несколько дней до конца смены ту девочку буквально вытащили из петли. Ох, что тогда началось… Высорогов рвал и метал. Требовал немедленно разобраться в ситуации и без промедления наказать виновных. И когда Кира устроила этой идиотке на следующий день допрос, та заявила, что детдомовская якобы ей угрожала. И что она всего этого не вынесла, вот и решила свести счеты с жизнью. Кира не стала дополнительно разбираться, да и зачем, когда все так удобно складывается? Детдомовскую сначала под домашний арест, потом нелестная характеристика и исключение из рядов пионеров. И это несмотря на то, что все остальные ребята из отряда утверждали, что она ничего такого не делала.
Я еще переваривал услышанное, когда горло перехватило. Казалось, ярость внутри получила удар молотом, возможно, сильнейший удар за всю жизнь.
— И что, — шиплю. — Никто ничего не сделал?
— Никто и не мог сделать, — с сожалением сказала Виола. — Ситуация очень быстро вышла из-под контроля. А поручиться за ту детдомовскую девочку было попросту некому.
Я не знал, что сказать. В жизни я часто сталкивался с несправедливостью, и каждый раз, наблюдая ее воочию, слова пропадали. Конечно, в итоге я их находил, но уже как-то не верилось, что в этом будет смысл. Так и сейчас. Просто не было таких слов, которые я мог бы произнести, не начав сыпать проклятиями во все стороны. Да и толку с этого?
— Я… Я просто не понимаю… — все продолжало нарастать ощущение внутренней пустоты.
— Об этом я и говорила, — тихо произнесла Ольга, следя за моим лицом. Я не стал прятать сделавшиеся влажными глаза, мы смотрели друг на друга и молчали, как будто все, что мы должны были сказать, можно было передать взглядом и только взглядом. — Молодые люди, вроде тебя, не должны мучаться из-за таких историй ввиду обостренного чувства справедливости. Такая ноша может стать слишком тяжелой. Есть вещи, с которыми должны разбираться взрослые и только взрослые, а в юном возрасте не должны об этом думать. Это просто банально нечестно.
Может быть, в этом и был бы смысл, если бы не один маленький факт, что я и есть этот самый взрослый. Который и должен решать все эти проблемы. А еще стал очевидным и до того напрашивающийся, но все же не настолько видимый, факт — Ольга Дмитриевна неисправимая идеалистка. Даже как-то не смешно.
— Ольга Дмитриевна, при всем уважении, справедливость работает не совсем так, — кисло произнес я. Обычно такой тон у меня непроизвольно выходит, когда я хочу подчеркнуть свой особенный внутренний пессимизм. — Радужной страны детства не существует, что очень хорошо показывает эта история. Возраст не является препятствием для того, чтобы случались плохие вещи. И им надо уметь противостоять.
— Может быть… — пробормотала вожатая, но чувствовалось, что я ее не убедил.
— Всегда готов, такой ведь девиз этой вашей пионерии, если я ничего не путаю?
— Максим, — мягко произнесла Виола, протягивая мне руку. Но я сделал быстрый шаг назад, как можно тактичнее оттолкнув ее.
— Мне нужно подумать, — сухо бросил я. — Извините.
Не обращая больше ни на что внимание, я вернулся в распоряжение бело-зеленых стен изолятора, где тут же упал на кровать, задаваясь одним единственным вопросом — какой черт меня дернул полюбопытствовать? Неожиданно знакомо защемило сердце. Только сейчас я в полной мере смог хорошо проанализировать как услышанное, так и мою реакцию.
«И этому лагерю, как оказалось, не чуждо ничто человеческое», — стрельнула горькая мысль.
