Когда нас оставили одних, я подала леди Сарской для начала воду, помогая умыться и вымыть руки. А после, едва она смогла сесть, я подавила сочувствие и чувство вины, и движением скрытого рычажка в браслете скинув крохотную таблетку в мятный чай, передала его девушке.
— Магистр Ксавьен сказал, что это поможет вам, — маленькая ложь, скрывающая нечто гораздо большее.
— О, благодарю вас, — услышав о магистре, леди Сарская даже улыбнулась.
То, с каким усердием она выпила весь чай до последней капли, заставило меня повторно испытать муки совести. Несчастная девушка, что в будущем станет еще несчастнее… и я фактически являюсь одним из ее палачей.
— О, так намного лучше, — леди Сарская протянула мне чашу, — передайте мою величайшую благодарность магистру Ксавьену за его заботу и участие.
Забота и участие…
Единственное, в чем я могла позавидовать леди Сарской, это в наивной надежде на то, что кто-то относится к ней с заботой и участием. А так же у нее был шанс, пусть призрачный, но шанс сохранить свое дитя… У меня никогда даже шанса не было. За десять лет я испытала все возможные способы — я скрывала беременности, я имитировала ежемесячные женские кровотечения, я героически сдерживала тошноту по утрам… но финал был всегда один — разъяренный Эльтериан, насильно вливаемый в меня абортирующий отвар, и принц уходил, не оглядываясь, оставляя меня корчиться на полу в невыносимых муках.
В первый раз мое дитя в утробе гибло больше суток. Я задыхалась от боли, я звала на помощь, я чувствовала, как жизнь покидает меня и как от крови намокает одежда — но Эльтериан не позволил войти даже служанкам. Холодная ночь на полу в холодном мокром от крови платье… и безумное чувство пустоты внутри…
Это воспоминание, заставило угрызения совести перед леди Сарской отступить напрочь. Чтобы ни произошло далее, по крайней мере, у Эльтериана сейчас нет всей полноты власти, здесь в лагере присутствуют магистры Ксавьен и Сайдакор, и отсутствуют абортирующие зелья. Полагаю, леди Сарскую впереди ожидают трудные дни, но точно знаю, что ей не придется пройти через то, через что снова и снова, раз за разом проходила я.
С облегчением и улыбкой на лице поднявшись, Сибилла краем платья сбила фарфоровую тарелочку с мятным маслом с бортика ванной и та упала, разбившись на несколько острых осколков.
Я замерла, не в силах оторвать взгляда от острых осколков.
Однажды, в очередной раз напоив меня абортирующим зельем, Эльтериан ушел, а я падая с кровати, разбила фарфоровую пиалу. Острые края впились в кожу на бедре, в запястье, бок, чуть ниже ребер, но я даже не заметила этих ранений. Они были чем-то совершенно несущественным, в сравнении с той болью, что разрывала изнутри. Однако с тех пор его высочество использовал лишь деревянные чаши для подобного.
— Мадемуазель Асьен? — заметив мою неподвижность, позвала леди Сарская.
— Осколки, — тихо пояснила я. — Вы дурно себя чувствуете, отойдите. Я уберу сама.
— О, нет, что вы, не стоит, — начала было девушка.
Но я, наклонившись, собрала каждый, и пожелав Сибилле дивного вечера, покинула палатку студенток Боевого факультета.
Время близилось к полуночи.
Сходив к мусорной бочке я выбросила и осколки и чашу, из которой пила леди Сибилла — о дотошности Эльтериана мне было известно, так что я предпочитала перестраховаться и даже не раз, а множество раз.
В палатке его императорского высочества было все так же пусто, но учитывая отсутствие письма для лорда Аскеа на столе, я догадалась, что Каенар возвращался, и вероятно вскоре вернется вновь.
Сняв маску, коснулась пальцами письменного стола и невольно улыбнулась — мой Ангел Смерти мог бы просто оставить все как есть, и передать письмо с посыльным, но увидев мой почерк и имя адресата, счел что это важно для меня и перенесся вновь. Вот что являлось истинной заботой и участием — исполнять просьбы близкого человека еще до того, как они были озвучены.
— Ты долго, — и теплые ладони на моей талии.
Рывок, и я ощутила тело Каенара, кажется почти обнаженное, опаляющее осознанием его наготы через все слои моей собственной одежды.
— Асьен, — тихий хриплый шепот, от которого сердце начинает биться все быстрее, а я забываю как дышать.
Губы скользят вниз по волосам, обжигают дыханием тонкую кожу шеи, и прикасаются к плечу, с которого кронпринц неведомо когда стянул рубашку.
— Асьен, моя невероятная Асьен… — его голос завораживающе хриплый, но в дыхании ощущается спирт.
— Мой господин, вы пьяны, — сдерживая внезапно нахлынувшее желание откинуть голову на его плечо, отдаваясь силе его желания, прошептала я.
— Да, пьян, — он не стал ни отрицать этого, ни останавливаться. — Мне нужно сказать тебе многое. Очень многое. Столько всего, что даже в самом кратком изложении это займет едва ли не всю ночь. Но меньше всего я хотел бы этой ночью разговаривать.
