Ее уже почти нет, вся стерлась, но и погасающих искорок достаточно.
Быстрее и быстрее, наконец-то срываясь на грубые рывки.
Совсем сильно.
Еще немного, и все мое тело станет бесформенным растаявшим месивом с оплавленным остовом скелета.
Чувствую, как он, вскрикнув, расцепляет мои пальцы, слишком сильно сжавшие его член.
Либо мало, либо много. Ты давно должен был усвоить это, мой наивный мальчик. Либо больно, либо никак.
Все имеет свой привкус.
У секса он терпкий, солоноватый, привкус спермы, крови, а не карамельного мороженого. Хотя я бы хотел измазать тебя мороженым… а после взять… такого липкого и сладкого. Твоя кожа, солоноватая от пота, должно быть, восхитительно сочетается с холодным лакомством.
И снова хочу разорвать на части, сожрать, спрятать и никому не показывать. Мой.
Мой.
Так хорошо, что даже больно. Все ноет, требует незамедлительной разрядки, но перед этим я хочу увидеть выражение твоего лица, когда тягучая волна патоки накроет по самую макушку.
Хочу увидеть, как ты захлебнешься в ней, следом и меня утягивая на самое дно.
Серые глаза лихорадочно блестят - и нет в них ничего, кроме этого безумного отблеска желания. Ничего больше. Лишь животное «хочу», полностью вытеснившее разумное «правильно» и обиду за недавнее «больно».
И в самый последний миг, когда затопившее радужку предвкушение перерастает в экстаз, я дергаю его вверх. Жестко фиксируя бедра, не позволяя опуститься, чтобы измученное тело наконец-то получило разрядку.
Все ради этого выражения лица. Ради серых, наполненных мольбой глаз, ради хриплого, сейчас и вовсе замершего дыхания.
Просит, умоляет, умирая с каждой новой секундой - и вся эта буря только лишь во взгляде.
И это ощущение власти и полного безграничного контроля срывает мне крышу.
Отпускаю его, чтобы, упав на меня и плотно сжавшись в чертовой эйфории, он и моему телу позволил разлететься на куски от накрывшего удовольствия.
Его много, оно топит и едва отступает только через долгих полминуты, не раньше.
Удар по ребрам достаточно сильный - это малыш Акира, явно еще не совсем очухавшийся, просто рухнул на меня сверху, не заморачиваясь.
Шумно дышит, со свистом втягивая в себя воздух, ерзает, то и дело чувствительно тыкая меня под ребра. И совсем не нечаянно, я уверен.
Наконец-то кое-как устраивается и задумчиво обводит меня взглядом, прикидывает что-то. Открывает было рот, чтобы сказать, скептически кривится и тянется вперед. Еще секунда, и белые зубы вцепляются в мой подбородок.
Совсем не нежно и ни разу не игриво. Разве что только мышонок решил попробовать себя в садо-мазо, и то я ему не завидую. Роль брутального садиста в коже ему явно не светит, только если маленькой зашуганной жертвы.
Вкусной и трогательно обреченной.
На его лице снова отображается глубокая работа мысли.
А сейчас что?
Снова тянется вперед, на этот раз ниже, к шее, замирает над ней на пару секунд и легонько, кончиком языка, проходится по коже, сползая ниже, касаясь ключиц.
Кривлюсь, как, впрочем, каждый раз, когда он касается уродливых шрамов на моем теле. Они кажутся мне омерзительными налипшими кусками грязи, от которых нельзя избавиться.
Лишь скрыть, спрятать, но не избавиться.
- Эй, сделай лицо попроще. Не так на это надо реагировать.
- Как же? А тебе все мало, как я погляжу. Еще хочешь?
- А ты разве можешь? В твоем-то возрасте?
Удар ниже пояса.
- А что ты знаешь о моем возрасте?
- Всего лишь пару циферок, Шики, и еще то, что тебя безмерно раздражает его упоминание.
М-да. И осталось только одно живое существо, знающее об этом, шею которому я все еще не свернул по какому-то дикому недоразумению.
- Вот же мелкий пакостник! Вечно сует свой нос во все незаткнутые щели.
- Таки задело, да? - ухмыляется, довольный собой.
Думаешь, последнее слово осталось за тобой?
Ну уж хрен. Ба-а-альшой такой хрен. Гордость каждой блядской грядки.
Выражение моего лица меняется, губы так и расплываются в широченной ухмылке, от которой мышонок кривится и пытается отползти подальше.
Неторопливо глажу его плечи, касаюсь лопаток, веду пальцами по выступающей линии позвоночника.
- Знаешь, мне нравится твоя кожа. Такая теплая, гладкая, идеальная.
Беззвучно открывает и закрывает рот, как рыба, выброшенная на берег. И верно, ты можешь ответить на любую грубость, а стоит приласкать немного - и теряешься, не знаешь, чего ожидать: очередной издевки или…
- Ты как шелковый, - продолжаю нашептывать я, не разрывая зрительного контакта.
А пальцы уже на пояснице, крестце, ниже, вправо…
Обхватывают согнутую в колене ногу, тянут ее выше и скользят дальше, на этот раз влево, ногтями легонько царапая ягодицу.
Ниже…
Кончики пальцев касаются уже остывших густых капель, размазывают их по припухшему входу, слегка проникают чуть глубже.
- И такой грязный.
- Это ты меня испачкал, - сладко, с грудным придыханием, словно этого и ждал, отвечает мышонок.
Верно. Испачкал. Но не испортил, нет, ты никогда и не был маленьким ангелом.
А я лишь вытащил это на поверхность, одобрил.
Показал, как сильно мне нравится эта часть тебя.
- Иди сюда, чуть выше…
