— Илай, я спросила, говоришь ли ты по-французски, потому что сама я говорю по-французски свободно. Хотела сказать, что объясняться с клерком буду я. Но вы с этим парнем прекрасно обошлись без моей помощи. «Может, вы желаете, чтобы комнаты были расположены подальше друг от друга? — перевела она, скопировав насмешливую мину клерка. — Возможно, предпочитаете комнаты на разных этажах?»
Покраснев от смущения, Илай выругался про себя.
— Шелби, это вовсе не то, о чем ты подумала…
— Откуда ты знаешь, о чем я подумала? — перебила Шелби и добавила, понизив голос: — Честно говоря, я подумала, что этот мальчишка прав. Ты вполне мог бы взять одну комнату.
Шелби сделал несколько шагов вперед, приблизившись к Шелби почти вплотную.
— Нет, не мог бы, — проронил он.
Свет, сиявший в ее глазах, погас, и он догадался, что она неправильно поняла его. Увы, он управлялся со словами далеко не так ловко, как она сама. Честно признаться, он не слишком ловко управлялся со своей жизнью…
— Знаешь, иногда бывает так: читаешь интересную книгу — и нарочно откладываешь ее в сторону. Или смотришь классное кино — и вдруг нажимаешь кнопку «стоп». И все это только для того, чтобы продлить удовольствие… — пробормотал Илай. — Больше всего на свете я мечтаю о том, чтобы быть с тобой. Но не хочу, чтобы это произошло… как-то головокружительно быстро. То, что я сейчас чувствую… что мы оба чувствуем… это само по себе прекрасно и очень глубоко. И этот момент… он никогда больше не повторится. Если мы с тобой будем форсировать кульминацию, это может привести к фрустрации. — Он коснулся губами ее лба. — Иногда нужно заставить себя идти медленно.
— Форсировать? Фрустрация? — усмехнулась Шелби.
— Не только ты любишь читать толковые словари, — подмигнул Илай.
Он обвел глазами улицу, и внезапно трещины в асфальте, тени от деревьев и штакетник превратились в границу города, в который им еще предстояло войти.
В больнице было слишком чисто и слишком тихо. Воздух здесь насквозь был пропитан фальшивой бодростью. Может, именно поэтому кафельные плитки так сверкали. Люси подкралась к кровати тихо как мышь — и не только потому, что мама и прабабушка спали. На одеяле и простынях пристроилось множество других людей — Люси прекрасно видела их, а все остальные, похоже, нет.
Ей не хотелось к ним прикасаться. Ей было неприятно, что их руки и ноги проходят сквозь нее, пронзая внутренности холодом. Ей не нравилось, как они на нее смотрят. Похоже, они завидовали, что Люси видят все, а их — только она одна. Люси осторожно вскарабкалась на кровать, свернулась в комочек и уставилась в лицо спящей прабабушки.
Мама сказала, что у бабушки Руби разбилось сердце. Люси вспомнила, как однажды уронила на пол вазу. Они с мамой склеили куски, но всякий раз, глядя на вазу, Люси понимала: она уже не такая, как прежде.
Лежавшая рядом с Люси девочка с длинными черными косичками, в смешном полосатом фартуке, коснулась ее пальцем. Люси почувствовала, как волосы у нее на затылке встали дыбом. Девочка была большая, лет шестнадцати, вид у нее был болезненный, щеки бледные до голубизны.
— Ma poule, — прошептала она.
Внезапно бабушка Руби открыла глаза.
— Ты здесь, — выдохнула она, протягивая руку к Люси.
— Меня привела мама.
Услышав это, Руби удивленно огляделась по сторонам:
— Мама? Она тоже здесь?
Но прежде чем Люси успела ответить, прабабушка коснулась ее щеки.
— Симона, — сказала она. — Как хорошо, что ты вернулась.
— Я не Симона, — попыталась возразить Люси, но бабушка Руби уже не слушала ее.
Девочка с черными косичками, повернувшись, столкнула Люси с кровати.
Александр Пру 3 января 2002 года проснулся раньше своей мамы Женевьевы. Он открыл заднюю дверь, до ручки которой впервые сумел дотянуться всего неделю назад, и вышел на крыльцо в своей пижаме с Человеком-пауком на груди. Шел белый пушистый снег, с которым так хотелось поиграть…
Когда мама Александра проснулась и поняла, что ребенок исчез, его уже занесло снегом. В течение шести часов полиция отрабатывала версию похищения и искала пропавшего мальчика где угодно, но только не во дворе дома, где он жил…
Сейчас Алексу было три года, и он с увлечением тискал щенка бигля, которого мама подарила ему на Рождество. Игра заключалась в том, что Алекс пытался закутать щенка в косынку и привязать импровизированные поводья к его ошейнику.
— Иногда мне кажется, что бедный песик не выдержит и укусит его, — с улыбкой сказала Женевьева. — Но похоже, ему, как и всем нам, трудно отказать Алексу.
— Подержи пока! — Мальчик вручил маме игрушечный пистолет и поскакал по дорожке прочь, изображая всадника и волоча за ошейник многострадального щенка.
— Вы не представляете, какой кошмар я пережила, — сказала Женевьева, убедившись, что сын ее не слышит. — Страшно вспомнить, что со мной было, когда я увидела своего ребенка окоченевшим и неподвижным. Но даже тогда я не верила, что он может умереть. Алекс спит, твердила я себе. Сейчас он проснется, откроет глаза, и все будет как прежде.
