Вульф полностью

— Вульф, о боже мой! — Бринли стонет и вздрагивает, отпуская меня. Я держу ее, когда ее ноги подгибаются, и влага стекает по моей руке.

Ее дыхание замедляется, а стоны становятся тише. Я вынимаю из нее пальцы и скольжу ими по ее клитору. Она вздрагивает, такая чувствительная, такая безвольная в моих руках. Поднеся пальцы к губам, я облизываю их один за другим, а потом возвращаюсь за добавкой. Она такая чертовски сладкая, я хочу все до последней капли. Я снова поднимаю руку и размазываю ее возбуждение по губам, подбородку, маленькой ямочке, и, не задумываясь, облизываю ее, пробуя на вкус.

Господи, мне кажется, что я не могу насытиться ею. Я смачиваю ее пухлые губы.

— Попробуй, — приказываю я, просто желая посмотреть, как она открывает себя. Бринли облизывает губы, и ее глаза закрываются. Остатки самообладания, которые я сохраняю, начинают таять, когда она снова проводит языком по губам, и меня переполняет желание поцеловать ее.

— През, мне чертовски жаль, но ты должен это увидеть. Сейчас же. — Я слышу голос Джейка за дверью, когда он колотит кулаком в мою дверь.

Джейк никогда бы не пришел в мое личное пространство, если бы ситуация не была критической, но я все равно готов пустить ему пулю в лоб, несмотря ни на что.

Бринли на несколько секунд замирает в моих руках. Я смотрю на нее сверху вниз, постепенно трезвея от пьянящего воздуха, который висит между нами.

— Когда я заставляю тебя кончить, я — твой бог. Единственное имя, которое ты выкрикиваешь, — мое. Запомни это для следующего раза, — говорю я.

— С-следующего раза? — начинает она, и я касаюсь ее губ, заставляя замолчать.

— Оставайся здесь.

Она смотрит на меня широко раскрытыми глазами, и я снова чувствую исходящее от нее притяжение, как будто она пытается заглянуть мне в душу. Это не то место, куда она хочет попасть.

Я ничего не говорю, просто стягиваю с кровати свой жилет и оставляю ее обнаженной посреди моей комнаты, сладкий аромат ее киски все еще покрывает мои пальцы и вкусовые рецепторы. Не оглядываясь, я открываю дверь и запираю за собой.

— Лучше бы это был гребаный вопрос жизни или смерти, — говорю я Джейку, и я никогда не был серьезнее.

Габриэль

Я натягиваю одеяло на голову, чтобы заглушить шум. Снова что-то ломается, мама снова плачет. Я начинаю напевать про себя песню, которой меня научила мама, — «Отель Калифорния», снова и снова.

— Пой это про себя, когда слышишь, что он злится. Закрой глаза, и все скоро закончится, маленький воин, — говорила она мне.

На заднем плане все еще слышны звуки вечеринки, крики людей, почему они не остановят его? Почему они не защитят ее? Я слышу тошнотворный звук удара его кулака по лицу мамы.

— Ты позволила ему смотреть на тебя? На то, что принадлежит мне?

— Нет, я не позволяла, Шеймус. — Еще один удар.

— Не ври мне, сука. — Я слышу сердитый голос отца. Тот самый, по которому я понимаю, что маме будет больно. Я зажмуриваю глаза и пою громче, но это не заглушает их.

Мама падает на деревянный пол, и я вижу, как она смотрит на меня, она улыбается, один ее глаз уже заплыл.

— Все хорошо. Закрой глаза. Пой, малыш, — хрипит она.

И тут я вижу, как он забирается на нее сверху, и прежде чем я успеваю остановиться, я выползаю из-под кровати и закрываю ее собой. Мне никогда не было так страшно.

Я смотрю на него, может быть, он ударит меня несколько раз, прежде чем продолжит избивать ее.

Кулак отца поднимается, но его взгляд пуст, когда он смотрит на меня, как будто он смотрит сквозь меня. Дверь открывается, и входит мой дядя.