Аргументы, используемые Лессингом в его анализе живописи, справедливы не только для неподвижных картин, но и для появившихся позднее движущихся изображений — например, кинематографических. Современному читателю описания картин, приводимые Лессингом, невольно напоминают немые фильмы, где требуются специальные титры, позволяющие понять, что за аффект исказил лицо персонажа в тот или иной момент. Но даже несмотря на такие титры, немое кино вызывает у современного зрителя чувство неловкости и кажется ему комичным, а порой и непристойным. Это впечатление исчезает только с появлением музыкального сопровождения. Интересно отметить, что даваемая Лессингом характеристика изображения как инсценировки подавленного желания говорить фактически разделяется теми художниками, которые рассчитывают на признание их работ широкой публикой. В комиксах это желание неожиданно прорывается в виде бесформенных потоков речи, изливающихся из уст персонажей, где отдельные фразы и слова соседствуют с возгласами и звукоподражаниями типа «Ррррр!» или «Бац!» Некоторые художники, такие как Рой Лихтенштейн или Эрро, используют эту технику в своих картинах, но подавляющее большинство их коллег предпочитают другой путь, стремясь уберечь эстетическую целостность изображения от непристойного и разрушительного вторжения желания говорить.
Этот путь, позволяющий художнику создать эстетически совершенное, художественно цельное произведение, намечен уже Лессингом. Необходимо столь радикально подавлять потенциально присущее персонажам желание говорить и столь последовательно осуществлять языковую аскезу, чтобы никакие деформации, к которым обычно приводят подавляемые речевые потуги, не могли изуродовать изображение. Только так, утверждает Лессинг, можно создать прекрасное произведение, красота которого обеспечена тем, что оно изображает изолированное, покоящееся и определяемое исключительно своим положением в пространстве тело.
В качестве примера Лессинг вновь приводит образ Елены — но на сей раз тот, который, согласно традиции, создал Зевксис: одиноко стоящей, обнаженной фигуры, далекой от всего мира, с лицом, не обезображенным гримасой речевой потуги. Однако можно заметить, что подчеркнутое «нежелание говорить», выражаемое фигурой Елены, в свою очередь, является высказыванием. Или, точнее, эта фигура изображает гримасу нежелания говорить, ведь чтобы понять это выказывание, недостаточно просто посмотреть на нее. Для этого необходимо также прочесть и понять трактат Лессинга. Приходится признать: последовательное вытеснение желания говорить в изображении фигуры приводит лишь к тому, что фигура целиком превращается в подавленную гримасу этого желания.
Сказанное выше относится и к модернистскому произведению искусства, которое, как известно, стало результатом радикальной борьбы
