«Ученые, включая теологов и философов, стремятся быть объективными и избежать любых форм субъективности. Они глубоко убеждены, что суждение истинно, только когда его можно объективно оценить или проверить, а не только субъективно, личностно пережить. Они забывают, что личность неизбежно живет именно личностно-субъективной, а не концептуализированной или онаученной жизнью. Однако, как бы ни старались мы дать точную, объективную философскую дефиницию жизни, это будет определением жизни как объекта, а не определением личностно-субъективной жизни. Именно такая жизнь и является предметом научного анализа. Объективность и субъективность – здесь вообще не проблемы. Но то, что по-настоящему затрагивает наши души – так это самопознание собственных жизней: где и как мы живем. Личность, познавшая себя, отнюдь не склонна теоретизировать, не пишет книг, не дает другим навязчивых советов; она всегда живет своей уникальной, свободной и творческой жизнью. Здесь Я знает себя изнутри, но никогда не со стороны» (Там же, с. 44).
Однако, та личность, которой был Судзуки, писала книги и давала советы. Что это значит? Что он не познал себя? Восточные люди любят приписывать себе исключительность, которой не обладают. И еще больше любят быть учителями и Великими учителями… Тут их хлебом не корми!
Или же бывают случаи, когда познавший себя должен учить других? Это тоже можно понять. Но в таком случае, надо признать, что в книгах Судзуки, как и у других восточных мастеров, изрядная часть написанного нужна лишь для воздействия на умы и не отражает действительности. Даже той действительности, которой живет сам мастер. Живут и думают они одним образом, а пишут так, как надо, чтобы состоялось «правильное» воздействие. Иными словами, возможно, Судзуки не пишет о самопознании в Буддизме, а пишет о самопознании в Буддизме для западного читателя?
Далее Судзуки на примере двух дзенских притч пытается показать, в чем буддийский подход отличается от научного.
«Дзёсю Дзюсин (778–897) был однажды спрошен монахом: “Что представляет собой мое Я?” Дзёсю ответил: “Закончил ли ты есть утреннюю кашу?” – “Да, я закончил”. Тогда Дзёсю сказал: “Если так, мой свою чашку”.
Еда есть процесс, мытье чашки есть процесс, но Дзен интересуется не ими, а самим деятелем. Именно едок и мойщик совершают акты еды и мытья, и покуда деятель не захвачен ими целиком, нельзя говорить о действии. Кем является тот, кто сознает действие, и кем является тот, кто сообщает нам об акте самосознания? Кем являетесь вы, сообщающий о факте не только самому себе, но и другим? “Я”, “ты”, “она”, “это” – все данные местоимения служат для выражения нечто, стоящего за ними. Что же представляет собой указанное нечто?
Другой монах спросил Дзёсю: “Что есть мое Я?” Дзёсю ответил: “Видишь ли ты цитрусовое дерево во дворе?”
