Сидели молча. Васин шевелил палкой угли костра. Они переливались разными цветами: то были ярко малиновые, то фиолетовые, то синие. Или вдруг проскользнёт зеленая полоска. Вечерняя прохлада и лёгкий запах дыма шевелил ноздри. Было приятно и хотелось обо всем забыть.
— Я вот о чём думаю, Витя, как жизнь всё-таки не справедливо устроена. Мы вот Калмыкова за уши тянули. Всем же видно, не на месте, не командир он. Аль нет, занимает чье-то место. Ты должен быть на его месте.
— Меня не поставят. Я академию не кончал.
— А пробовал поступать?
— Старый командир не пустил. А Никольцев, наоборот говорит, пиши рапорт. Я думаю, поздно мне уже учиться.
— Учиться, Витя, никогда не поздно. А почему тебя командир не пустил?
— С солдатами на стройке блоки фундаментные зарабатывал для одного хмыря из штаба округа. Тот гараж себе строил. Отлучился всего лишь на пять минут, а бойцы мотоцикл угнали. Возле подсобки стоял. Мотоцикл вдребезги, сами покалечились. Пацаны, что с них взять, покататься захотели. Так что блоки не заработал, а за мотоцикл пришлось платить, чтобы мальчишек этих не судили. Своя нищета долбит, а тут еще прорабу деньги за мотоцикл отдавать надо, хорошо ещё ребята помогли. Взводный Коля Пучков взял на себя инициативу. Пошёл с шапкой по кругу, многие тогда офицеры помогли, но были такие, что не стали давать. Говорят, что жёны запретили.
— Есть и такие, Витя, без разрешения жены и не пукнет. И в чём же тебя командир обвинил?
— На рапорте написал: «Отказать из-за слабых морально-деловых качеств». Вот такие как Калмыков, никого не трогая и ничего не делая, будут жить себе припеваючи, и потихоньку расти. Они и в Афганистан не поедут, потому как удобны начальникам. Куда и сколько потребуется солдат, они выделят на любые работы. Случись, какая проверка, они свою задницу подставят. Их поругают, но оставят на месте — потому как они нужны, они удобны. А таких, как вы, будут гонять по всей стране. Потому, что вы колючка. А среди колючек неприятно жить. Калмычиха ходит после проверки по городку языком чешет. Мой Коля, мой Коля, а что её Коля — так, сопля на палочке. Где мазнёшь, там и прилипнет. Нет у него покровителя, а был бы, он ходил и всех учил бы. Глядишь, и полк дали бы. Эх, жаль, два пацана у меня, а то написал бы рапорт и поехал в Афганистан.
— Зачем, Витя?
— Себя проверить, на что я способен.
— От скуки, что ли?
— Нет, от безнадёги.
— Подожди, придет время, проверишь. И на мальчишек твоих не посмотрят. Эта война не на один день.
— Я думаю, что так. Пора нам уходить, Василий Петрович. Стемнеет, тропинку не найдем. Ещё в болотину, какую влезем.
Бурцев уже собирался ложиться спать, вдруг позвонили в дверь. На пороге стоял Никольцев, держал в руке бутылку водки.
— Ты завтра, Вася, уезжаешь, хотел бы проститься в неофициальной обстановке.
Бурцев поставил на стол стаканы, нарезал хлеб и открыл банку тушёнки.
— Закуска только такая, Вадим Степанович.
— Сойдёт, наша армейская. Ты ещё луковицу разрежь, если есть.
Василий достал луковицу и разрезал на части. Сели за стол. Бурцев взял бутылку.
— Вам наливать, Вадим Степанович, до краёв или как?
— Лей, Вася, до краев. Ты уже выпил, а у меня ещё ни в одном глазу.
— А откуда вы знаете, что я выпил?
— Командир, Вася, всё должен знать. Даже знаю где, с кем и какой ухой закусывали. Так хочется напиться, на душе муторно. Как Высоцкий поёт: «Нам бермудорно на сердце и бермудно на душе». За тебя, Вася, чтобы всё у тебя было хорошо.
Никольцев выпил, достал вилкой кусок тушёнки, положил на хлеб лук.
— Наливай, Вася, ещё, что-то не берёт.
— Случилось что, Вадим Степанович?
— Военком звонил, труп капитана Суркова привезли. Он при тебе уехал? Ты его знал?
— А как же. Командир роты с первого батальона.
— Хороший был парнишка, такой весельчак. А энергичный, за что не возьмется — все получается. Так же, как и ты, кстати, не люб был комдиву. Он его туда и упёк. Жена осталась и двое деток, две девочки. Представляешь, Вася, ни у неё, ни у него никаких родственников нет. В городке живёт в двухкомнатной квартирке. Работы нет, и в перспективе не предвидится. Нищета, жили на его одну офицерскую зарплату. Она училище окончила. Да какая с неё сейчас балерина после двух родов. Сурков её со студенческой скамьи забрал, она и дня не работала. Как они будут жить дальше, не знаю. Военком говорит, сообщите жене. Как идти к ней сообщать? Я говорю: «Вы военком, вы и сообщайте». А он мне в ответ: «Он у вас служил, это ваша обязанность». Я его, конечно, понимаю — он-то не виноват, к нему их, сколько привозят, где тут силы взять. Не чурбан бесчувственный. Но как ей сказать, ума не приложу. Потеря любимого человека — это одно горе. А тут ещё нет возможности существовать. Разве на ту пенсию, которую будет платить государство, можно прожить.
— А нет возможности им переехать в город?
— Какая возможность, Вася? Отставники живут, не можем отселить из военного городка. Живых офицеров не можем обеспечить жильём. Разве чиновники будут о мертвых заботиться: исключат из списков Министерства обороны, назначат пенсию по потере кормильца и гуляй отсюда.
