— Гены, Витя, берут своё. Когда разума мало, тогда работают гены. А ты думаешь, почему революция совершилась именно в России, да ещё с такими дикими последствиями. Следуя марксизму-ленинизму, социализм — это более высокая формация, и наступает после развитого капитализма. «Потому как он гниет». А мы-то ещё и толком погнить не успели. В шестьдесят первом только рабство отменили, а уже через сорок лет, в девятьсот пятом в социализм заторопились. Дело всё в жестокости. Все народы рабов добывали в войнах из пленных, или покупали у работорговцев. Только русский барин столь жестоко относился к своему народу, держа рабами своих же и столь долго. Сейчас люди убивают друг друга не потому что им нечего есть, а в охотку, за идею, или просто за интеллигентный вид.
— Рюрика надо, Василий Петрович, Рюрика. А жаль, что вы уезжаете. Только в батальоне люди голову подняли. Стало интересно на службу ходить. Раньше, утром, бывало, идешь как на каторгу. Особенно, когда еще тот командир полка был, до Никольцева. Если его уберут, и станет Менков, тогда хоть с полка беги. Раньше было так, идешь на службу и знаешь, что ждёт тебя десять солдат с лопатами, машина и ты едешь какому-то пидеру в лампасах дачу строить, и никакого просвета. Одно только желание, поджечь эту дачу вместе с его выводком.
— Вот видишь, Витя, и в тебе жестокость сидит.
— Но я же человек, Василий Петрович! Я мечтал с детства стать офицером, учился, и я хочу реализоваться как офицер. А чего он в мою личную жизнь со своей дачей лезет. Он же реализовался, лампасы получил. Может, и я хочу, так почему же он мне мешает!?
— На твоей стороне правда. Только мы не одни такие. Вся армия наша такая. Я вот на севере служил, в академии учился, на стажировке на Дальнем Востоке был, и пришёл к выводу — везде так. Не буду говорить за «стратегов». Не знаю, как там, но у сухопутчиков бардак. Политики пугают друг друга, а пугать нечем.
— Вы правы, Василий Петрович, я сразу после училища взводным в Белорусском округе служил. Так там министр обороны нашу дивизию поднял по тревоге, отмобилизовали нас до военного штата и погнали на Черняховский полигон под Калининградом. Это какой-то цирк был. Все приписники — пьяные. Такое впечатление, будто с цепи сорвались и водки никогда не видели, а тут дорвались. Пьяными обмораживались, их без конца в госпиталь отправляли. Помню, под Юрбаркасом стояли — литовцам за водку солярку, одежку продавали. В лесу побросали склады с оружием и боеприпасами, мы еле всё собрали. Приехали на полигон, а никто с танка и БМП стрелять не умеет. Проехали по полигону, министр дивизии тройку поставил и укатил.
— Мне кажется, Витя, Афган нашим правителям, наконец-то, покажет, что у них за армия.
— Да и люди, Петрович, тоже поймут, кто у власти стоит, и что за полководцы командуют этой армией.
— Не умеем мы, выходит, малой кровью воевать. Работает, Витя, на заводе человек или уголёк с шахты тягает. Он и не подозревает, что денежки, которые ему не доплачивают, идут не на его защиту. Их власть и генералы профукали. Придет лихая година, натянут на этого работягу шинель, дадут ему винтовку, и будут затыкать дыры, пока враг не захлебнется трупами и кровью. Вот это называется оборона по-нашему. Будут щелкоперы со страниц газет и журналов кричать о героическом прошлом нашего народа, умалчивая о бездарности наших руководителей.
— Василий Петрович, мудрый человек сказал: «Героизм одних — это преступление других».
— Вот именно, преступления. А совершаются они лишь только потому, что мы такие люди. Человеческую жизнь в грош не ставим. Она у нас, как сопля под подошвой. Взял и размазал.
— Хорошая ушица получилась, Василий Петрович. Сейчас водочки в неё вольём.
Васин влил в уху водку, размешал, зачерпнул полповарешки ухи и подал Бурцеву. Василий отхлебнул, зажмурил глаза и воскликнул: «Братцы, какая прелесть! Никогда такой вкуснятины не ел, и почему дома на плите не получается так вкусно».
— Не та энергия, Василий Петрович, — сказал один из ротных.
— Вот мы были на учениях, когда штаны Калмыкову поддерживали, — вмешался Васин, — солдат кормили из полевых кухонь. Как они лупили, за ушами трещало. А знаете, почему? Котлы чугунные дровишками топили. А от дров совсем другая энергетика. Так что, я с ним согласен.
Васин замолчал, зачерпнул уху поварешкой, стал разливать её по алюминиевым мискам. Поднял стаканы. Желали Бурцеву хорошей дороги и такого же возвращения. Когда было все выпито и съедено, а хорошие слова все были сказаны, засобирались домой. Офицеры подхватили казан, сложили посуду в рюкзак, попрощавшись с Бурцевым, ушли. Бурцев и Васин остались наедине.
— Давай, Витя, посидим у костра полчасика. Может и не доведется больше эту красоту видеть.
— Брось, Петрович, за упокой петь.
— Да я не об этом, там другая природа, чужая земля, а потом, не на гулянку же еду. Всякое может случиться.
