А потом оборачивается ко мне, смотрит своими большими карими глазами, опушенными пластиковыми ресницами, и в каждом стеклянном глазике у него по бездне. Жидкие демоны сочатся из зрачков нашего ушастого, и если вы думаете, что я спятил, то вы совершенно правы.
Вы бы тоже спятили, если бы заглянули ему в лицо.
А дальше все закрутилось так быстро, что я даже тявкнуть не успел. Помню отрывки из речи ушастого об идеальной экспериментальной площадке. О том, что генералу Бубенину воздвигнут памятник и все дети в школах будут знать его имя («как знают они сейчас наши имена!»). Что из искры возгорится пламя, поднимется униженная страна в едином порыве, узрев хрупкий огонек в Бурьянове, и вернется все на круги своя, и закончится кошмар для нашей многострадальной родины.
– В наших силах раскрутить маховик истории назад! – кричит Степашка. – Вот она, та стрелка, где поезд когда-то сошел с рельсов и с тех самых пор несется под откос! В ваших руках, мой генерал!
В руках генерала была стопка, куда беспрестанно подливал то один, то другой солдатик слева и справа. Но пьян был Бубенин не от водки.
И тут Хрюша открыл глаза, на удивление ясные.
– Сдохнем ведь все, – очень трезвым голосом сказал он. Спокойно так сказал, констатируя факт. Без всякой рисовки, без трагедии и патетики. Я давно не слышал, чтобы розовый с кем-то разговаривал таким тоном.
Генерал со Степашкой замолчали. А потом Степашка кивнул, как будто речь шла о чем-то решенном:
– Да. Сдохнем.
И ко мне оборачивается.
– Но оно ведь того стоит, а, дружище?
Генерала Бубенина он в расчет словно и не берет. А смотрит только на меня, и улыбается как тогда, когда его в первый раз внесли в студию: пушистого как котенок, любопытного, искреннего, заразительно хохочущего над любой ерундой.
Я же говорил, что верю ему, да? Может, это все потому, что создали меня все-таки собакой, а не свиньей, а любой собаке нужен свой герой.
– Конечно, – без тени сомнения отвечаю. Хотя каких-то полчаса назад подумывал огреть Степашку по башке блюдом из-под семги, лишь бы он перестал лить свой сладкий мед, от которого мозги слипаются в сплошную соту.
– Тогда поехали, – ухмыляется ушастый. – Дорогие девочки и мальчики, в эфире спецвыпуск программы «Спокойной ночи, малыши».
О том, что случилось потом, знают, наверное, все. По крайней мере, в этом Степашка не обманул. Генерал Бубенин захватил власть и объявил военный коммунизм в отдельно взятом городе, а нас троих назначил верховными членами комитета по чрезвычайному положению (и единственными, замечу).
Первое, что сделал Степашка еще до введения комендантского часа, – обязал каждого жителя, достигшего возраста пяти лет, в двадцать ноль-ноль по московскому времени включать телевизор. Местное телевидение, разумеется, было прибрано к рукам, и единственный канал Бурьянова стал транслировать «Спокойной ночи, малыши». За игнорирование указа без веской причины полагался расстрел на месте. Я думал, непременно кого-нибудь придется шлепнуть и тут же поднимется бунт, но местные жители, ошеломленные инициативой Бубенина, послушно стали выполнять все что приказано.
Так что и здесь Степашка оказался прав.
Из местного зоопарка к нему привели молоденькую пухлую лису с мило отвисшими щечками. Она оказалась совсем простушка: взглянула на его черные усики, на специально для зайца пошитые галифе – и пропала. Ходила за ушастым, в глаза заглядывала, обещала нарожать стаю детей и кормить их винегретом. По вечерам они уединялись в отдельной комнате и до утра ворковали.
Генерал готовился к обороне, Степашка произносил перед армией духоподъемные речи. Во всех новостях только и речи было, что о нас и захвате власти. Приехали журналисты. Степашка произнес в камеру краткую умную речь о примере для других и о нашей готовности пожертвовать собой ради великой идеи, но тут откуда ни возьмись вылез пьяный Хрюша, отстранил его и заплетающимся языком произнес:
– А вы нынешние памперсы видели?
Журналисты переглянулись.
– А я видел, – горько сказал Хрюша. – Знаете, что на них нарисовано? – Он выдержал паузу. – Мы! На них нарисованы мы! Куклы из лучшей детской передачи, когда-либо существовавшей на свете. И если в нас насрать, мы становимся красными.
Он вдруг побагровел, взрыл копытом землю и заорал:
– Вы ж нам в душу насрали, сволочи! И теперь мы все – красные!
Кинулся на журналиста, разбил ему очки, пытался дотянуться до камеры и истошно визжал, пока его вязали.
Разумеется, запись его истерики показали на всю страну.
Но Степашка по-прежнему был собран, деловит и, кажется, очень счастлив. По-моему, впервые в жизни. Он отдавал грамотные приказы об обороне, поймал трех шпионов, но никого не расстрелял, а только запер в местной тюрьме, проверил работу двух подземных бункеров и перенес туда штаб.
Город меж тем жил на военно-осадном положении. Пока снаружи решали, что с нами делать, Степашка спокойно провел реквизицию. Население даже не пискнуло.
