…Сидели с деревенскими, рассуждали о войне.
Петрович сказал:
– Немец здесь стоял. Так это, мать рассказывала, просто благодать какая-то была. Немец сам чистый и грязи не любил: после энтого раскулачивания просто рай: и еда тебе, и работа. Лишнего не брал немец-то. Всё чин чином: дань заплатишь и сиди себе, хрумкай оставшееся. Комиссары-то все отобрали. Но тут партизаны, суки, подсиропили: тут немец тоже обозлился. Он что, не человек, что ли? Немец?! (Петрович возвысил голос).
Таня откликнулась:
– Немец, это да. Культура.
Я говорю:
– Ну а что они с евреями сделали?
Петрович замолчал: было видно, что ему хочется, как довлатовскому дяде Мише, сказать, что, мол, порядок есть порядок, но он сказал совсем другое:
– Откель еврей-то здесь, в Липино? Што ему тут делать-то? Еврей – тоже человек культурный. Не нам чета.
Таня вдруг сказала:
– Нельзя того убивать, кто Библию написал.
Петрович тоже неожиданно отреагировал:
– Дык они, может, не знали, что еврей Библию написал?
Таня усмехнулась.
Петрович опять выдал:
– Ну не партизаны же эти долбаные ее написали.
Кстати, Бабыра, зайдя к нам как-то и прочитав мою байку о том, что, мол, «не партизаны же Библию писали», а какой-то еврей, почему-то обиделась.
– Библию (сказала Бабыра наставительно) написали, конечно, не партизаны, но и не еврей (?!).
– Давайте не будем ссориться (сказала мама). Остановимся на том, что Библию написал еврей-партизан.
Бабыра застыла.
– А где он партизанил? (спросила Бабыра).
– В лесах Израиля (сказала мама). В страшный мороз. И пока он ее писал, другие партизаны у него потихоньку списывали.
– А как звали этих партизан? (спросила Бабыра подозрительно).
– Марк, Лука, Иоанн… (начала мама).
– Какие-то странные имена для партизан (сказала Бабыра как-то скорбно).
– А это клички (сказала мама). Чтобы немец не догадался.
– А! (сказала Бабыра – впрочем, в крайнем смущении).
Но тут же опомнилась:
– По телевизору об этом не говорили.
– Скажут (сказала мама). Седня в программе «Время». Или у Малахова: туда, может, даже придут остатки партизан, которые эту Библию дописывали. Ты, Ир, следи за программой-то.
– Ну, ну (сказала Бабыра, обескураженная). Чудны дела твои, Господи.
Без бабы, ясный пень, плохо: кто только мне на отсутствие бабы не жаловался. У Оли в дальней деревне Липино есть дядь Саша, который свою жену топором зарубил и потом пятнашку, как он говорит, на зоне чалился.
Вот мы с ним как-то сидели на скамеечке (он давно не пьет и, Оля говорит, стал безопасен), и дядь Саша, старый алкаш в завязке, худой, как замученный мерин, с цигаркой, перекатывающейся в беззубом рту, поглядывая на меня искоса, сказал:
– Бабу бы мне. Перезимовать чтобы. А то зимой скучно здесь: ни души. И желательно бы спрытную такую, здоровенную, уютную бабу чтобы. Есть у тебя такая?
– Да все, дядь Саш, замужем давно: особенно которые уютные.
– Так ведь ты – нет?
– Да с меня че толку-то, дядь Саш? Я в деревенском хозяйстве – ноль. Руки не оттуда растут.
Дядь Саша заулыбался:
– Зато есть из чего расти. Справная ты баба. И добрая. А нащот хозяйства – я бы сам все делал.
– Я хлеб печь не умею.
Дядь Саша призадумался и… отказал мне:
– Вот это плохо. Это истинно бабье занятие. Ольга вон все умеет. Но она замужем.
В Липино на самом краю деревни живет такая лирическая бабуля.
