Устя в дверь вбежала, ахнула, к ложу кинулась, помстилось ей: вот, сейчас утечет сквозь пальцы ее песком речным еще одна жизнь, на этот раз не холопки, но боярышни.
А разве важно это?
Жизнь — любая бесценна.
Только вот…
Другие это язвы были, не смертельные.
Минуты шли, Марфа выла, скулила, язвы боль немалую причиняли, но умирать не торопилась она.
И Устя выдохнула.
Поняла, когда б Марфу извести хотели, она б во сне и отошла, Верке много не понадобилось.
Адам Козельский влетел вихрем, к боярышне кинулся, как сокол на добычу, только мантия мелькнула.
— Что…?
И сам понял, увидел… не растерялся, склянку из саквояжа выхватил, в ложку накапал — и ту меж зубов Марфе и сунул.
Устя принюхалась.
Запах ей знаком был, смолистый, чуточку горьковатый…
— Опий?
— Он самый. Чистейший! — Адам тихо отозвался, продолжал за Марфой наблюдать. — Обычно я его разбавляю вшестеро, да тут не надобно…
Марфе того и хватило, упала девушка на кровать, голова откинулась назад — и Адам ее осмотреть смог.
— Не знаю, что и сказать… боярышня. Царевич… язвы похожи на проказу, но это, безусловно, не она. Кожное заболевание? Но язвы неглубокие, чистые и идут по всему телу, они не нарывают, они попросту открылись, и кажется, единомоментно?
Устя лицо потерла.
Имеет ли она право промолчать сейчас? Ох, не имеет… Марфа и разум потерять может, и что угодно сотворить с собой…
— Что тут происходит⁈
Холопов в тереме много, мигом к государю кинулись, с этим-то отбором… да и интерес его к боярышне Даниловой видели. Или ее интерес? Неважно это.
Вместе были, разговоры разговаривали, государь ее до светелки провожал — злым языкам и меньше того надобно, чтобы грязь намолоть.
Федор обернулся, что-то объяснять принялся, Устя на Бориса посмотрела умоляюще. Государь головой качнул.
— В уме ли ты, братец, боярышню сюда привести? А как заразное оно? Бегом! Отведи ее в покои, да прикажи боярыню Пронскую позвать.
Борис недаром царем был, Федор мигом дернулся, Устю под локоть схватил — и чуть ли не волоком потащил из светелки. Устя шла послушно, видела, Борис понял ее. Марфа спит покамест, успеют они еще поговорить.
А Федора она из светелки своей выставила решительно.
— Уж прости, царевич, а только мне и правда, одежду бы переменить, полежать после жути такой лютой…
Федор не возражал.
Ему после вида больших, мясисто-красных язв на девичьем лице… на том, что некогда было красивой девушкой, напиться хотелось. И отказывать он себе не собирался.
Это ему страдания людские нравятся, но не вид чужих уродств.
Напиться надобно… сейчас Михайлу кликнет… и где этот прохвост? Вот ведь, как надобно, так и нет их нигде! Тьфу!
Устинье в любви признавались. А Аксинья сама готова на все была. А только и взгляд мимо, и глаза зеленые холоднее стекла бутылочного, и гримаса на губах…
Не любят ее. Вот и вся правда. Но…
— Мишенька…
Сложенные в умоляющем жесте руки, беспомощный взгляд. Почти стон. Имя изморосью на губах замирает.
— Неужто так не люба я тебе? Устю любишь?
Михайла лицо руками потер, поглядел виновато, а у Аксиньи сердце оборвалось. Она уж и без слов поняла, только верить не хотелось ей.
— Любовь, Аксинья, не выбирает, когда прийти. И к кому — тоже не выберешь.
— Устинья и ты… а она тебя любит⁈
Михайла поморщился досадливо.
Вот ведь еще… когда она могла их слышать? И так понятно, вчера… неосторожен он был! Дурак! Нет бы промолчать, вздумалось ему позлорадствовать. Даже не так… после Федора он Усте мог и спасением показаться.
Попробовал.
Отказ получил.
А эта дурища и подслушала, вот ведь разобрало ее! Носит их, когда не надо и куда ни попадя! Зараза!
— Слышала?
— Да. Мишенька, неуж совсем я тебе не надобна?
Михайла и думать не стал. Боярину он обещал, вот и рубанул, словно топором по чувствам девичьим.
— Мне — не надобна! Может, еще кому сгодишься, а я другую люблю!
— Устьку⁈
— Ты ее так не называй, ты ей и в подметки не годишься! Она прекрасна. А ты…
— А я⁈
У Аксиньи сердце на части рвалось. И невдомек ей было, что сейчас ее пожалели. Может, и не хотели, а только когда сразу рубануть — больно, и сердце рвется на части, и слезы текут сами. Но это — один раз.
А ежели день за днем, год за годом душу убивать? То надежду давать, то отнимать ее, то приближать, то отдалять… не снесла б она. Не сумела.
Раенский о себе радел, а вышло, что и Аксинье помог.
— Таких как ты я на базаре десяток найду! Пальцами щелкну — сами набегут!
Михайла в душе ликовал. Что могла Аксинья сделала, к Устинье его подвела, сведения важные ему передавала, а сейчас… что от нее сейчас-то пользы? А так он и с боярина кое-что получит, и выгоды своей не упустит. А что Аксинья гневаться будет…
Поплачет, да и замуж выйдет, авось, там забудет, как на него обиделась.
— Ненавижу!!! Тебя ненавижу, Устьку… сто лет пройдет — не позабуду!!!
Прилетевшая пощечина Михайлу чуть с ног не сбила. Аксинья хрупкой девушкой не была, и била сильно. Да и разочарование добавилось…
— Ксюшенька…
Михайла почувствовал во рту вкус крови.
Аксинья развернулась — только коса рыжая за углом мелькнула.
