Робкая женщина за своих в тигрицу превращалась, а то и в кого похуже. Это за себя Мария Апухтина, а ныне Заболоцкая, постоять не могла, глаза поднять боялась, голос повысить. А за родных своих, за счастье свое обретенное рвать она в клочья будет. Кровавые.
Кто посмеет косо в сторону ее семьи взглянуть?
У кого тут глаза лишние?
Сейчас поубавим!
Конечно, боярин Алексей дома не усидел бы. Да вот не пришлось ему палаты царские штурмом брать, гонец прискакал:
– Боярин Заболоцкий, тебя к царю кличут! Срочно!
– Я с отцом поеду! – Илья шаг вперед сделал. – У меня там две сестры.
Гонец посмотрел равнодушно.
– А когда боярич с тобой соберется, и ему препятствий не чинить. Оба езжайте, да срочно.
После таких слов Заболоцких и подгонять не пришлось – вихрем по двору народ заметался, пяти минут не прошло – оседланных коней привели. Какие уж тут санки?
Государь требует?
Едем! Срочно!!!
Устя в комнате сидела, в стену глядела, плакала потихоньку. От счастья.
Она. И Боря.
И ничего-то больше ей не надобно! Слишком уж много она пожелала, забыла, КАК оно было в черной жизни. Забыла, как раненой волчицей выла в келье своей убогой, монастырь забыла, Семушку, Фёдора… Михайлу.
Легок на помине оказался, в дверь поскребся да и вошел. Забыла Устя засов задвинуть, счастье – оно и не так голову дурманит.
– Чего тебе, Ижорский?
– С тобой поговорить хочу, Устиньюшка.
– Говори, Михайла. Слушаю я тебя.
Устя поняла, что просто так незваный гость не уйдет, выслушать решила.
– Знаешь, что Фёдор сделать хочет? Тебя при Аксинье оставить. А потом ее в жены, тебя в полюбовницы. Согласная ты на такое?
Устю аж передернуло от отвращения.
Федька, руки его липкие, губы слюнявые… Да гори ты болотным зеленым пламенем, дрянь подлая! Михайла это заметил, в улыбке расплылся:
– Не хочется, Устиньюшка?
– Кому б такое захотелось. Тебе-то чего надобно?
– Хочешь, Устиньюшка, увезу я тебя? На Ладоге жизни нам не будет, это ясно, а только и на Урале люди живут, когда деньги есть. Достаточно у меня скоплено, только скажи – мигом тебя из дворца выведу. А там сани и свобода, полетим – не догонят нас. Поженимся с тобой, да и будем жить честь по чести. Запала ты в душу мне, не могу без тебя, смотрю в зеркало – глаза твои вижу, иду по улице – голос твой слышу… не могу!
Может, и пожалела б его Устинья, когда не помнила ту, черную жизнь.
Не помнила, как Михайла на Аксинье женился, чтобы к царевичу ближе стать, не помнила, ЧТО он из ее сестры сделал, с какой ненавистью та на Устю смотрела…
Сейчас Устя понимает, не просто так оно было. Небось тогда уже Михайла ее любил, а Аксинья поняла все, шила-то в мешке не спрячешь. И – возненавидела.
Не мужа, хоть и странно это, но Михайлу-то она любила. А вот Устю возненавидела со всей силой души своей.
Радовалась, когда Устинья ребенка потеряла, когда ее в монастырь повезли, сияла от счастья… только вот злорадство сестрица потешила, а покоя не обрела. Не дожила она до Устиной казни, умерла раньше, и, зная Михайлу… не своей смертью сестренка умерла. Ой не своей.
Не иначе как грибочками отравилась.
А еще помнился Устинье шепот в темноте, и зеленые глаза помнились, и собственная боль, и ярость.
– Михайла, я тебя не раз уж прочь отсылала, и наново отошлю. Какая б судьба мне ни выпала, все лучше будет, чем с тобой.
– Полюбовницей, прислугой у сестры своей, и лучше?
– Последней нищенкой лучше, – жестко и равнодушно ответила Устинья.
У Михайлы лицо так исказилось, что она даже испугалась немного. Вот-вот бросится. Или еще как навредить попробует?
Но нет.
Опамятовался, взял себя в руки.
– Я тебе и эти слова припомню, боярышня.
– Запиши для памяти али зарубку поставь. – Устинья отмахнулась: – Да иди отсюда, свет не засти. Видеть тебя – тошно.
– Попомню я…
– Устя? Ижорский?
Никогда Устя так Илье не радовалась, как сейчас:
– Братик! А Михайла уходит уже!
– Ухожу, – подтвердил Михайла.
Развернулся на каблуках, да и дверью хлопнул.
– Чего ему надобно было? – Илья брови сдвинул.
– Бежать с ним уговаривал. И будут там мне молочные реки, кисельные берега.
– Вот еще не хватало! Устя, ты вещи собери, да домой поедем. Я тебе сказать хочу: что б там ни случилось, ты моя сестра родная, кто рот откроет – я поганые слова любому в глотку с зубами вколочу. А там и замуж тебя выдадим, как шум уляжется, хорошего мужа подберем, чтобы тебе по сердцу пришелся. Чего тебе тут делать? Я пока Аську навещу, а ты сундуки укладывай.
Устя носом хлюпнула.
Жива-матушка, да как же так оно получилось? Как же случилось-то, что она такого брата не знала, не ведала? А ведь таким он и в той жизни был, только аркан мешал, горло стягивал. Вот и вышло, как сложилось.
Чтоб той рунайке земля гвоздями оказалась!
Стерва подлая!
– Братик…
– Ты не реви, сестричка любимая, а собирайся. И не спорь даже, мы тебя дома рады видеть будем, Марьюшка моя уж по хозяйству вовсю хлопочет, пироги с рябиной затеяла. И варенье достали…
Устя рукавом нос вытерла. Нехорошо, да и пусть его!
– Братик… я не поеду никуда.
– Это еще почему?
– Потому как замуж она выходит. За меня.
