Устинья царицей была, не свекровка, ей и в тереме распоряжаться было правильно. Только вот все Устинье безразлично было. А боярыня не понимала, подвоха ждала, а может, еще и свекровка ее в чем убедила?
Вот стоит Пронская, ровно кариатида заморская. Руки на мощной груди сложены, летник едва на бедрах не лопается! И так-то боярыня была необхватная, а в гневе еще и страшновата, и на медведицу похожа.
Устя ее даже побаивалась немного в той, черной жизни.
А в этой…
Она чужое сердце сожгла, она видела, как тело ее серым пеплом осыпалось, как Верея себя до капельки отдавала. Ей ли такой мелочи бояться? Чай, боярыня ее и пальцем не тронет, просто говорит громко да смотрит грозно.
– Доброго дня, боярыня.
Устя первая поклонилась, голову склонила, посмотрела с интересом.
– И тебе подобру, боярышня. Чего это ты свои порядки в палатах царских устанавливаешь?
Устя брови подняла, на боярыню поглядела достойно, чтобы поняла та, как глупо выглядит. Чтобы осознавала – не боятся ее здесь, разве что посмеиваются про себя.
– Я – и порядки? О чем ты, боярыня?
– Не царица ты еще здесь-то!
– Может, и не буду никогда. На то воля Божия. Так о каких порядках ты, боярыня, толкуешь? Не пойму я тебя что-то!
Степанида Андреевна поняла, что боярышню на укоризну не пронять, на совесть не надавить, кулаки в бока уперла.
– Чем тебе твоя служанка не люба? Почто человека гонишь да срамословишь?
Устя в ответ улыбнулась рассеянно, пальцами по рисунку провела, краем глаза увидела, как крысиная мордочка из-за угла высовывается, но виду не показала.
Нет тут никакой чернавки! И не было!
– Чем не люба, боярыня? Так не пряник она, поди, чтобы ее любить, не рубль серебряный. И не нужна мне чужая баба при себе, не надобна. Ни сплетница, ни доносчица…
– Ты слова-то выбирай, боярышня!
– Ты, боярыня, коли спросила, так ответ дослушать изволь. Я тебя на полуслове не перебиваю, нехорошо это.
Бульк, который у боярыни вырвался, Устя за счет желудка отнесла. Поела боярыня что-то не то, вот и булькает…
– Коли дозволено государем при себе свою служанку иметь, так при мне свой человек и будет: сестра моя приедет вскорости, вещи мои привезет. А твоя баба мне не надобна, не любо мне, когда о делах моих на каждом углу языком треплют.
– Да с чего ты взяла, боярышня… – начала было Степанида, да и осеклась. ТАК на нее давненько уж не смотрели. Ровно на ребенка малого. Устя еще и головой покачала. Мол, то ли ты, боярыня, дура, то ли меня такой считаешь? Ой, нехорошо как, глупо даже… позорище-то какое!
И ведь не возразишь, не отмолвишь! Разве что скандал затеять на всю округу, да вовсе уж дурой выглядеть будешь.
Понятно же, боярышня правду сказала. И Степанида про то знает, и Устинья, и даже Танька, чья морда крысиная из-за угла так и высунулась, чудом не шлепнулась. Палаты это! Здесь не передашь, не расскажешь – так и не выживешь, поди, а только вслух об этом говорить не принято.
Но Устинье ровно и законы не писаны.
И не боится она ничего?
Не видывала такого боярыня.
Конечно, обломала б она наглую девку! И не таких обламывали, и эту обломать легко можно. Невелик труд!
Боярыня уж и руки в бока уперла, и воздуха набрала…
– Это что тут происходит?
Фёдор не утерпел.
Одно дело, когда Устинья там где-то, далеко, дома у себя, под защитой грозной, а когда ТУТ?! Считай, под его кровом, в шаговой доступности… да как же тут утерпеть-то?
Как этого шага не сделать?
А вдруг удастся наедине с ней поговорить? Это ж… тогда ж…
Пришел он в терем, где боярышень разместили, а тут такое… и хорошее в этом есть, знает он, где его любушка живет. Но и плохое.
Это кто тут смеет на нее голос-то повышать? А мы сейчас этот голос с языком да и вырвем?!
Фёдор даже сам удивился, как он огневался сильно, аж покраснел весь, кровь к лицу прихлынула.
Степанида Андреевна к нему повернулась:
– Непорядок происходит, царевич. Вишь ты, всем девушкам чернавок я нашла, а боярышню Заболоцкую то не устраивает.
– Почему?
– Чернавка ей не мила, требует боярышня, чтобы к ней сестру ее прислали для ухода и помощи.
– Так за чем же дело стало? – Фёдор аж грудь впалую развернул. Как же! Защитником себя показать самое милое дело! – Отошли чернавку, а за боярышней… Как ее?
– Аксинья, – подсказала Устя.
– Вот, за Аксиньей Заболоцкой послать изволь.
– Царевич, да…
– Ты и со мной спорить будешь, боярыня?
– Не буду. – Из Степаниды Андреевны ровно воздух выпустили. Одно дело на боярышень орать, другое – на царевича, коего в теремах побаивались чуточку.
Бывает такое.
Вроде и тихий, и не злой, и спокойный… так-то. А все одно, от него подальше держаться хочется. Настолько что-то с человеком неладно, что всей внутренностью это чуешь, да выразить не можешь.
– Вот и ладно. За боярышней пошли и покои ей отведи, рядом с сестрой. Комнаты хватит.
– Хорошо, царевич.
– А теперь иди, боярыня. Делай как сказано.
Боярыня булькнула еще раз, погромче, развернулась – да и за угол, чудом Таньку по стене рисунком не размазало. Та подслушивала исправно, то-то сплетен в тереме будет! Такое событие!
Фёдор к Усте развернулся, улыбнулся, благодарности ожидая, боярышня ему поклонилась честь по чести:
