Выглядела Любава плохо, краше в гроб кладут. Каштановые волосы сединой пробежало, щеки ввалились, глаза запали, лицо морщинки тронули, пролегли по прежде гладким щекам. Сейчас на десять-двадцать лет старше выглядела вдовая государыня.
Впрочем, не расстроилась Анфиса ничуточки.
Помрет?
Ну так что же, свекровь – не муж, пусть помирает, меньше вредить будет!
Вслух боярышня ничего крамольного не сказала, улыбнулась только нарочито ласково.
– Дозволишь присесть, государыня?
– Дозволяю. – Любава рукой шевельнула.
Боярин Раенский на сестру посмотрел внимательно.
– Вот она, боярышня Анфиса.
– Хороша девушка, Платоша, очень хороша, и красотой, и умом – всем взяла. Думаешь, получится чего, понравится она Феденьке?
– Не знаю, государыня. Пробовать надобно, познакомим их, а там уж видно будет. Очень уж царевичу Заболоцкая в душу запала, ни о ком другом и слышать не хочет.
– Так, может, приворожила она его чем? Опоила?
Боярышня говорила уверенно.
Боярин на сестру посмотрел, плечами пожал.
– Не поила она его, и не брал он из ее рук ничего, – махнула рукой Любава. – Другое там.
Она-то о знакомстве Фёдора с Устиньей осведомлена была, Истерман ей все рассказал, как дело было.
– А вдруг, государыня?
– Чушь-то не мели, – оборвала Любава. – Когда хочешь быть с моим сыном, помалкивай чаще.
Анфиса и промолчала, разве что зубы стиснула.
Любава на красотку поглядела, вздохнула тихонько, вот уж не такую жену она для сыночка любимого хотела, да выбора нет, лучше уж эта, чем Устинья. Тут-то напоказ все, а там омут темный, а в нем что? Неведомо…
Ох, Федя-Феденька, как же так тебя угораздило?
Лекарь царский Устинье сразу не понравился.
Пришел, глаза рыбьи, морда вытянутая, снулая… хоть и Козельский Устинье не нравился, а этот и вовсе уж отвращение вызывал.
– Ложись, боярышня Заболоцкая.
И не поругаешься, не прогонишь его. Осмотр…
Терпеть надобно.
В той, в прошлой жизни после осмотра Устя плакала долго. В этой же ни терпеть, ни сомневаться, ни стесняться не собиралась она, тем паче – молчать перед хамом.
– Аксинья!
– Да, Устя.
– Воды подай! Лекарь руки помыть желает!
– А…
– И немедленно. После других осмотров.
– Я руки духами протер…
– И водой помоешь. Или вон отсюда! – Памятны Усте были и боль, и унижение. А еще… когда ребенка она скинула, этот же лекарь ее едва в могилу не свел. Потом уж, в монастыре, объяснили, мол, дикие эти иноземцы… рук не моют, а везде ими лезут, вот и разносят заразу.
– Я сейчас к царю-батюшке… доложу…
– Что выгнали тебя, грязнулю!
– Да ты… ты…
Устя его мысли читала, как книгу открытую.
Ругаться?
Так ведь палаты царские, в них слухи стадами тучными ходят… как и правда – выберет ее Фёдор? Вот лекарю не поздоровится. Прежняя Устя, тихая, никому б вреда не причинила, а эта с первых минут зубы показывает.
Сказать, что не девушка она?
А как бабок-повитух пригласят? А могут ведь… тоже плохо получится, когда шум, скандал, когда работа его под сомнением окажется. Но и смиряться? Бабе подчиниться?
Устя только головой покачала.
Вот уж странные эти иноземцы, все у них не как у людей. То гостей принимают, на ночной вазе восседая, то супружескую верность охаивают, то помои за стены города выливают, пока те обратно переливаться не начинают… странные[17].
Лекарь первым сдался, фыркал злобно, а руки над тазиком вымыл. Устя на лавку улеглась, зубы стиснула…
– Я доложу государю, что девушка ты.
– Благодарю.
Устя дождалась конца – и встала резко. Тошно ей было, противно, гадко. Лекарь поклонился и вышел, к следующей боярышне пошел.
И там, наверное, тоже руки не помоет.
Гадость. Тьфу.
– Братец! Поговорить надобно!
Борис на Фёдора посмотрел с удивлением. Вот уж чего за Федькой не водилось, так это тяги к делам государственным. Чего ему на заседании Думы боярской понадобилось?
– Что случилось, Федя?
– Я… я спросить хотел, когда дальше отбор пойдет?
Бояре невольно зашушукались. Борис подумал, еще и пересмеиваться начнут. Ну да, о чем еще государю-то с боярами разговаривать?
Не о границах, не о налогах, не о дружинах, не о войске али торговле!
Надобно обсудить, как младшего брата женить будем!
Без того – не выживем!
– Братец, сегодня девушек в палаты привезли. Надобно им освоиться, успокоиться, потом, дней через несколько, посмотрим, как себя покажут, чай, твоя же матушка и посмотрит. Потом поговоришь спокойно с каждой, а там и выбор сделаешь.
– Это ж еще сколько ждать?
– А тебе, братец, какая разница? Раньше Красной Горки все одно жениться нельзя, к свадьбе готовиться уж начали, вот и походи покамест в женихах. Глядишь, и раздумаешь еще? Опять же, здесь и боярин Утятьев, и боярин Мышкин, и боярин Васильев. Не желаешь ли словом перемолвиться? Как-никак родней оказаться можете?
– Не желаю. – Фёдор на каблуках развернулся да и вышел, еще и дверью хлопнул.
