У них все как рассчитано было? Напервой отворачиваем Фёдора от Устиньи, на то и локон надобен. А как только станет он отвращение к боярышне испытывать, тут его и к Анфиске Утятьевой приворожить можно. И женить, да побыстрее! Ан – не получается?
– А если просто его отвернуть, не как привороженного?
– Давненько уж без тебя о том подумала! Не получается! Понимаешь ли ты? Совсем не получается!
Платон кивнул:
– Понимаю. На нее подействовать никак. На него… пусть попробует боярышня Утятьева водой с приворотом напоить его. Авось и получится чего?
Женщина медленно веки опустила.
Тоже подумала.
– Не верю я в это. Боюсь, придется нам Феденьке игрушку его дать, чтобы порадовался да и бросил.
Платону это безразлично было.
– Значит, придется планы чуточку отложить, пусть натешится парень. Кровь молодая, горячая, как думаешь, хватит ему года?
– Не знаю.
– Год положим покамест, а коли затяжелеет девка…
– Не случится такого, а коли и случится – плод скинет. Сам знаешь.
– Может, и помрет при этом, когда будет кому помочь.
Ведьма ресницы опустила.
– Хорошо. Пусть Фиска приворот пробует, вдруг да поможет, а дальше видно будет.
На том и порешили.
Любопытство – оно даже у патриархов не порок. А Макарию очень уж любопытно было – что за Устинья Алексеевна такая?
Не удержался, приказал позвать.
И не пожалел.
Вошла боярышня, в сарафане простом, зеленом, поклонилась почтительно, в пол.
– Благослови, владыка.
Макарий и благословил, не поленился.
Заодно и пригляделся получше.
А что такого-то?
Боярышня стоит, симпатичная, коса длинная, каштановая, личико симпатичное. Не красавица редкая, навроде той же Утятьевой, но очень даже приятная боярышня. Фигурка, опять же, и спереди есть на что полюбоваться, и сзади за что ущипнуть… прости, Господи, за мысли грешные. Ну точно б ущипнул лет тридцать тому назад, а сейчас только смотреть и осталось.
Стоит, глазищи опустила, как оно приличествует, руки тоже спокойно опущены, платье не перебирают, не нервничает боярышня. Вины за собой не чует, да и какая на ней вина?
Что царевичу она по сердцу пришлась?
Так то и не грех, он парень молодой, она девушка красивая, такое и само по себе случается. Почему эта, а не та?
И не таких любят-то! Макарий всякие виды видывал, и с хромыми живут, и с рябыми, и с косыми. И ведь любят же! И живут-то сча́стливо.
– Проходи, Устинья Алексеевна, удели уж старику времени немного.
Боярышня прошла, села, на прибор чайный посмотрела. Нарочно Макарий его поставил, иноземный, с кучей щипчиков, сахарницей, молочником, прочей утварью – интересно ему стало.
– Поухаживать за тобой, владыка?
– И поухаживай, чадо. Я чай с молоком люблю, грешен.
Пристрастился, приучила его Любава, сначала вкуса не понимал, а потом приятно стало. Но девчонка-то эта откуда что знает?
И руки не дрожат у нее, и движутся спокойно. Видно, не в первый раз она такое проделывает.
– Я погляжу, у тебя дома тоже чай любят?
Устя головой качнула быстрее, чем подумала.
– Нет, владыка, не любят. И с молоком тоже.
– А ты с ним ловко управляешься.
– Видывать приходилось. Я и запомнила.
Такое быть могло, Макарий и внимание заострять не стал. Вместо этого расспрашивать начал.
– А поведай мне, боярышня о своей семье? Про отца своего, про матушку?
Устя отвечала, Макарий смотрел. И все время удивлялся.
Всякое в жизни бывает, конечно. А только некоторые вещи не спрячешь. Сидит перед тобой девушка, разговаривает, а ощущение, что она старше своего возраста раза в два.
И знает очень много. И языки превзошла, и про жития святых говорит рассудительно… Откуда ей знать-то столько?
Вроде и не девушка молодая с ним говорит, а человек взрослый, поживший, переживший многое и многих.
– Доводилось ли тебе, боярышня, близких терять?
– Кому ж не доводилось такое, владыка?
И снова – ровно и правда сказана, да не вся.
Метнулось что-то темное в серых глазах, скользнуло да и пропало, ровно не бывало. Да что ж за девка такая непонятная?
– Скажи, боярышня, люб ли тебе Фёдор Иоаннович? Слово даю – все сказанное только между нами и останется. Никому не передам.
И снова тень.
– Не люб, владыка. Как любить человека, когда не знаешь его?
– Не злой он, не подлый…
Молчание в ответ.
– Царевич. Для многих и этого довольно.
– Не для меня, владыка.
Как ни пытал ее Макарий, а все одно не смог странного чувства избыть.
Сидит перед ним девушка юная, а словно смотрит из ее глаз кто-то старый, усталый. И все хитрости Макария ему наперед видны. И… не доверяют ему, не верят.
А ведь не враг он…
Обидно сие.
Или…
Что ты скрываешь, боярышня Устинья? Надобно бы о семье твоей поболее узнать. Сестру расспросить, что ли?
Устя от патриарха вышла мокрая, словно мыша.
Свернула в один из потайных углов, коих так в палатах много, к стене прислонилась. Потом и вовсе на пол сползла, дерево приятно щеку захолодило.
Макарий, Макарий…
Помнит она все, отлично по своей черной жизни помнит.
Сколько ж тебе еще отмерено, патриарх?
Года три, не более. Не отравят тебя, не железом холодным убьют, просто срок твой придет. Смерть, она за всеми в свой черед приходит, а ты весь тот год себя плохо чувствовал, вот и прихватило однажды.
