Любил он Марину! Любил когда-то… это уж потом его колдовством окоротили. А до того – любил.
Устя над ним наклонилась, к себе прижала, защищая, по голове гладила, шептала что-то ласковое.
И потихоньку уходила боль, разжимались злые когти.
Может, и не все так плохо-то?
Устёна… родная моя…
На клочья б негодную ламию разорвала! И каждый клочок еще пополам порвала!
Когда такое видишь, когда рядом с тобой от боли корчится сильный мужчина, когда его в дугу гнет не от физической боли – душевной, а ты и помочь ему не в состоянии…
Устя любимого мужчину обнимала, шептала глупости разные, и кажется, легче ему становилось.
Наконец Борис в себя пришел, выдохнул, на ноги поднялся.
– Прости…
Устя ему рот ладошкой закрыла.
– Не смей! Каждому опора надобна, а не пустота за спиной. У тебя я есть. Что бы ни было – встану, в любой беде ты меня позвать можешь! Только не передумай!
И почувствовала, как ее ладошки касается ласковый поцелуй.
Боря ее руку взял, ладошку дыханием согрел, губами прикоснулся.
– Устёна… родная моя…
Мир бы за эти слова отдала.
Жизнь и душу.
И отдала ведь… и не жалко теперь! Век бы стояла так-то… чудом государю на шею не кинулась.
Боренька… Любимый.
Вроде бы и ничего не сказано, а две души ближе друг другу стали.
По коридору Устя не шла – летела на крыльях.
И мир прекрасен, и жизнь чудесная… Могла она и потайным ходом вернуться, да лучше не рисковать. Аксинья за кошаком пошла, вот вернулась она, а тут Устя из потайного хода появляется. Нет, ни к чему.
А вот ежели Устя просто вернется… допустим, позвал ее кто или узнать что захотела…
Вот и ко времени пришлось, боярыня Степанида на дороге попалась. Устя шаг вперед сделала, путь ей загородила:
– Боярыня, дозволь узнать?
Степанида Пронская на нее посмотрела вначале без особой приязни, потом уж смягчилась. Когда б не Устя, было б сейчас две мертвых боярышни, а то и три.
Скандал бы поднялся великий, а виноват кто? А тот, кто себя защитить не сможет, и она, боярыня Пронская, в том числе. Стала б ее царица выгораживать?
Да кто ж знает?
А вот обвинить боярыню могли, еще как могли!
Недосмотрела! Ее попечению вверены невесты царевичевы, а ежели одна из них собралась других потравить… да и исполнила свое намерение? Понятно, она и виновата, мерзавка эта, Мышкина, но и еще кого найти можно. Выходило так, что Устя ее от беды спасла. Потому боярыня головой тряхнула.
– Что тебе, боярышня?
– Не до рукоделья сегодня всем. А и сидеть просто так непривычно мне. Ежели дозволишь кружево мое забрать, я б пока у себя поработала?
Просьба несложной оказалась. И вреда в ней боярыня не увидела.
– Слугам скажу, принесут. Не самой же тебе козлы таскать.
– Благодарствую, боярыня. – Устинья поклонилась. Не низко, а так, чуточку, чтобы уважение показать, а себя не унизить.
– И… и я тебе благодарна, боярышня. Хорошо, что вовремя ты все увидела.
– Я няньку выхаживала, и лекарства ей давала, и навидалась, и у лекаря спрашивала. А бешеница – она и яд, и лекарство, важно только количество.
– Вот как.
– Да. Я ее и ранее видела, вот и сообразила. Повезло просто.
– Очень нам повезло, – согласилась боярыня. – А вот Мышкину казнят теперь.
– Поделом будет. Она о чужих жизнях не подумала, вот и о ней думать не надобно.
Боярыня Пронская прищурилась внимательно.
– Не жалко тебе ее, боярышня?
– А должна я пожалеть? – Устя удивилась даже.
Пожалеть?
Дрянь, которая никого не пожалела? Ладно бы Устю одну – она же, считай, всех приговорила. Всех, кто заливное решил бы взять! Ту же Пронскую, тех же слуг, которые могут доесть чего со стола господского… ей никого жалко не было, а Устя о ней поплакать должна?
Почему?
– Женщина прощать должна. Так Господь велел.
На это Устя ответ знала:
– Ты, боярыня, к священнику сходи, он и скажет, что такое прощение. Это когда на Страшном суде спросят тебя, простила ли ты человека, а ты скажешь, что зла не держишь. Тогда простила. А здесь и сейчас, при жизни… Я Вивею прощу, а наказание пусть она по закону понесет.
– Ишь ты…
– Прости, боярыня, а только убийца – это как волк, человеческой крови отведавший. Людоед. Он не остановится, а я жить хочу.
– Может, и так.
Устя руками развела.
– Так можно мне кружево, боярыня?
– Да, конечно, распоряжусь я сейчас.
Устя боярыне вслед посмотрела.
Понятно, женщине слабой надобно быть, прощать всех, молиться, только вот не сможет она. Уже не сумеет никогда.
Под сердцем, не причиняя боли, но и не давая надолго забыть о себе, горел черный огонек.
– Илюшенька… кажись, непраздна я.
– Машенька?!
Илья на жену посмотрел. Та кивнула стеснительно. Должны были женские дни у нее начаться, а вот уж пятый день не начинались.
Она и пошла к Агафье Пантелеевне.
Маша, правду сказать, эту старушку побаивалась, слишком уж та умна, хитра и вообще – непонятная. Но Устя ей доверяла, а Марьюшка Устинье верила.
Устя Машеньке вреда не делала, ну и прабабка не сделает. Наверное.
Да не так и много ей надобно.
Но прабабка и слова сказать не дала, как увидела, сама подошла, за запястья взяла, пульс прощупала.
