Несколько наших сослуживцев, бывших в столовой, не обращали внимания на этот диалог. Хотя, возможно, кто-то и прислушивался. То, что вожак гончих после каждого задания полоскала мне мозг, уже давно стало традицией. Я прислонился к стене, ожидая ответа. Настроение со всем соглашаться исчезло напрочь, наоборот, я получал некое удовлетворение от нашего разговора. Я хотел обидеть Анриль, вывести из себя, хоть и знал, что это практически невозможно. Гончие, пока они не оторваны от стаи, отличаются прекрасным самоконтролем. Чтобы вывести из себя одну, надо, по сути, взбесить всю стаю, а эта задача не из лёгких.
— Ты знаешь, что это не так просто, и метод запрещено применять без крайней необходимости. Неужели ты просто не можешь пойти мне навстречу? Тебе не дадут умереть, понимаешь? Незачем подставлять меня из-за того, что тебя заклинило на идее самоубийства.
Если бы не наркотик, из себя вышел бы я. Картины из сна всё ещё стояли перед глазами, да и чёрное отчаяние не спешило меня покидать.
— А ты знаешь, что со мной делает наркотик? Полное бесчувствие, безразличие ко всему. В том числе — к чужим проблемам. Поэтому я не пойду тебе навстречу, а буду поступать так, как считаю нужным сам.
— Лина тебе тоже полностью безразлична? Если бы ты хоть раз послушал меня…
— Можно подумать, она погибла. Да и тебя, Анриль, интересует вовсе не моё благополучие, а то, как бы не получить выговор от координаторов. Или я не прав? Никакого альтруизма, свойственного гончим, чистый эгоизм.
— Я защищаю интересы стаи. Насчёт эгоизма, ты знаешь, я стараюсь говорить на твоём языке. А ты принимаешь в расчёт только себя и свои желания, и никогда — окружающих. Я обязана заботиться о благополучии стаи. А наше благополучие волей координаторов во многом зависит от тебя.
— Как ты верно заметила, я — эгоист. И, пока ты не найдёшь причину, по которой мне будет выгодно тебя слушать, я не буду этого делать.
Я быстро вышел из столовой. Анриль, видимо, сдалась и не стала меня догонять. Возможно, разбор конкретно этого задания она ещё устроит, но позже, если не забудет. Когда я выходил из помещения, краем уха уловил чью-то реплику: «Ничего нового они друг другу сегодня не сказали». Видимо, для кого-то мои вечные споры с гончей стали развлечением.
К чести Анрили, сначала она старалась не начинать спор со мной в общественных помещениях. Но я периодически сам нарывался на скандал при свидетелях. Сейчас к нашим постоянным трениям все настолько привыкли, что почти не обращали внимания.
Впрочем, в Логове был кое-кто, одинаково хорошо относящийся и к гончей, и ко мне. И этот «кое-кто» не был привычным к нашим спорам. Буквально через пять минут после того, как я уединился в своих покоях, ко мне зашла Лина.
— Как ты себя чувствуешь? — мы задали этот вопрос почти одновременно.
— Нормально. Мне, вроде бы, досталось меньше, — Лина ответила первой.
— Это неизвестно. С тобой опять что-то сделали. И я хотел бы как можно быстрее выяснить, что именно.
Мне очень хотелось закрыть нос или перестать дышать. Нет, запах Лины был мне приятен, очень приятен, но это действительно был запах охотницы, а не человека. И он вызывал потускневшие воспоминания, насыщал их красками, манил, создавая неуместное влечение, и пробуждал слабое желание ударить, причинить боль, услышать крик, увидеть, как кровь потечёт по бледной коже. Но я не должен показывать этого. Лина не должна знать о моей болезни. Кто угодно, только не она.
Химера, нет, теперь уже полукровка прошла к дивану и забралась на него с ногами. Я невольно проследил за ней. Возможно, мне казалось под влиянием запаха, но её движения немного изменились. Я сел за стол и машинально просмотрел последние рисунки и наброски. С удивлением понял, что большинство из них посвящены Лине. Когда она успела стать для меня чем-то важным? Точно не тогда, когда я поставил её жизнь выше своей. Моё существование уже давно не стоит ничего, поэтому я с удовольствием прерву его, чтобы спасти другого.
— Что со мной произошло на этот раз? — спросила Лина.
Я перевёл взгляд на неё, наблюдая, как полукровка устраивается на диване.
— Один из учёных сказал, что две твоих ДНК теперь объединены. Значит, ты больше не химера, весь твой организм однороден. Если, конечно, люди действительно смогли проделать такое за столь короткий срок. Учёный сказал, что процесс завершён не до конца. Надо снова осмотреть тебя в лаборатории, чтобы понять точнее, что именно случилось.
— Снова лаборатория? — спросила Лина, наклонив голову и пристально глядя на меня. — Хорошо.
Нет, она определённо двигается по-другому! Смутное воспоминание всплыло на поверхность, пытаясь привлечь моё внимание. Пока мы шли до лаборатории, я продолжал наблюдать за Линой, и подозрения постепенно перерастали в уверенность.
