Он подумал, что, видимо, отсутствие женщин — если не считать двух медицинских сестер, живших рядом с изолятором, — придавало зоне сходство с лагерем военнопленных, в котором он пробыл три года во время войны. Часто днем, по дороге в контору или в клуб, его вдруг охватывало смутное чувство тоски, и он понимал, что все дело в колючей проволоке: из-за нее казалось, будто он все еще в «мешке», словно открытое выражение неугодных начальству взглядов опять привело его за решетку. И всегда становилось легче на душе, когда, посигналив фарами, он видел, как раскрываются ворота: какое облегчение думать, что эти затворы для других.
За сотни метров отсюда, у внушительного здания полиции, Томаса ждал за рулем «джипа» Шэфер. Он поехал впереди, а за ним и Томас на своей машине спустился вниз по дороге, которая связывала зону с торговым районом Кхангту; машины круто остановились у реки, там, где паром переправлялся к шоссе на другой стороне. Каждый раз, когда Томас проходил здесь мимо отвратительных лачуг, кое-как сляпанных из выловленных из реки обломков досок и консервных банок, видел эти конурки, перед которыми на корточках сидели хозяева, методически поворачивая головы и сплевывая; каждый раз, когда он бродил по берегу с рахитичными пирсами, нелепо вдававшимися в воду, или останавливался поглядеть на убогое уличное представление, нечто вроде комической народной оперы, — он снова и снова поражался, как могло случиться, что даже в это Кхангту вторглись события и идеи, изменившие облик всего мира. За жалким фасадом, кричаще ярким, в зеленоватом свете шипящих ламп, среди местного населения жил тот же неукротимый дух протеста, который взывал с черных заголовков и огрызался на каждый политический лозунг, предназначенный его обуздать. Даже здесь, несмотря на двойной заслон властей и почти сплошной неграмотности, звучал его приглушенный голос, к которому, навострив уши, прислушивался весь народ независимо от уровня понимания.
Не доезжая пристани, машины свернули влево, на узкую улицу, которая вела к невысокому обрыву над рекой, где стояло бунгало Шэфера. Вокруг дома выкорчевали каждый кустик, чтобы негде было укрыться снайперу, а под крышей на водосточных трубах укрепили яркие лампы, бросавшие на лужайку такой ослепительный свет, точно хозяева устроили праздничную иллюминацию по случаю пикника, которые когда-то были здесь в такой моде. Капрал, начальник рекрутов, охранявших дом по ночам, лихо откозырял, когда машины остановились у порога. Они прошли через переднюю, мимо оружия, стоявшего в козлах, там, где раньше находилась вешалка, и Томас спросил себя, задумываются ли когда-нибудь Шэфер и его жена над тем, что занимают здесь высокое положение, имеют огромный дом и кучу прислуги. Наверное, нет. Люди всегда принимают как должное то хорошее, что послала им судьба. Занимая пост высшего чиновника в районе, он и сам имел право на отдельное бунгало, но объяснял свой выбор квартиры скромными привычками, хотя, по правде сказать, ему Просто не хотелось обременять себя большим хозяйством. Металлические жалюзи не пропускали в просторную Гостиную ни малейшего ветерка. Элизабет Шэфер сидела под одним вентилятором, Марго Джонс — под другим. В пору летних дождей жизнь всегда превращалась в унизительную беготню от одного прохладного воздушного конуса к другому. в — Виктору не удалось вырваться, — объявил Шэфер. Томас преувеличенно низким поклоном подкрепил Это косвенное извинение за свой приход.
— Бедняга, — Элизабет Шэфер жалела отсутствующего Лоринга. — Он совсем себя загонит.
Она уже начала расплываться, и Томас с некоторым злорадством отметил, что при таких темпах она скоро не уместится под одним вентилятором — мясо начнет выпирать буграми и таять от жары, точно сало на сковородке. Она не выглядела бы такой страшной, если б упорнее боролась за сохранение себя в каких-то рамках или вовсе перестала обращать внимание на свою полноту. А эта беспощадная расправа с собственным телом, когда под вечер она запихивала его в слишком тесный корсет, производила впечатление попытки с негодными средствами.
Она повернулась к Томасу с улыбкой, в которой ничтожная доля уважения к его чину сочеталась с полным презрением к нему как к человеку.
— А вы чем заняты, Арнолд?
— Во всяком случае, не загоняю себя, если вы это имеете в виду. — Она принадлежала к числу тех немногих, кто присвоил себе право называть его по имени. Так как оба они с первого же взгляда невзлюбили друг друга, он считал вполне удобным отбросить светские условности. — В основном стараюсь не изжариться.
— Вам это удается, — сказала Марго. — Не знаю уж каким образом. Я так и вижу, как вы выходите из-под душа.
— Еще бы! — засмеялся Шэфер.
— Кошмарный человек, — пожаловалась она. — Переиначивает каждое моё слово.
