— Теперь дело дошло до того, что даже мелкие успехи, вроде налета на Парам Белор, стали для вас катастрофой. Они лишь длят самообман, питают веру в то, что положение не совсем безнадежно. Вроде… вроде тех солдат на дальних островах, которые еще дрались, когда война кончилась, так как не знали, что их страна капитулировала.
— У вас есть одно слабое место, — наконец промолвил Фрир. — Если бы вы верили, что все почти кончено, вы б не пытались убеждать меня в этом.
Но у Томаса был уже готов ответ:
— Конечно, если бы меня интересовало только подавление мятежа. Но я хочу, чтобы поражение обошлось не слишком дорого… для тех, кого оно затрагивает. Я не считаю, что войска, уцелевшие в джунглях, непременно должны быть истреблены. Почему не спасти заблуждающихся и не направить их мужество и идеализм на цели созидания?
Он чутко следил, как на это откликнется пленный. Ждать пришлось долго.
— Вам их не истребить! — вдруг вырвалось у Фрира. — Не загасить пылающий костер. Пусть кажется, что затоптана последняя искра, огонь будет тлеть под пеплом и вспыхнет там, где вы меньше всего ждете.
Томас был поражен. Такой страстности он не ожидал. Если пленного так легко взбудоражить, это сильно упрощает задачу. Он многого добился в этот день и был доволен собой. Сначала заставил пленного разговориться, а теперь затронул смятенные чувства, которые, видно, бурлят под этой маской невозмутимости. Удар грома заставил Томаса вздрогнуть, и сразу же хлынул дождь — не вкрадчивая прелюдия редких капель, а мгновенная тишина — и бурный потоп; так одним движением руки выключают свет и превращают день в ночь. Ну и страна: ни оттенков, ни переходов — одно или другое, черное или белое, истинное или ложное. Здесь и с людьми то же, если не быть начеку, так и станешь бросаться из одной крайности в другую.
Он хотел, уходя, подкинуть Фриру одну идею, чтобы Кона занимала его в долгие часы, когда ничего другого не остается, как лежать и размышлять. — Интересно, что будут говорить о вас ваши друзья? Им, наверное, покажется странным, что из всех взяли живым только вас. Вряд ли они поверят, что с вами будут обращаться так же, как с любым из них. Вот он, крошечный клин между этим человеком и его бывшими товарищами. Время от времени его можно загонять поглубже. Томас поднялся.
— Самое смешное, что с вами будут обращаться ничуть не лучше. Я не смею облегчить вашу участь — ради вас же самих. Тут есть люди, которые с радостью всадят в вас пулю из окна, если решат, что мы к вам слишком милосердны. — И добавил, задумавшись на миг: — Не правда ли, удивительно, как вас здесь ненавидят, — хотя, возможно, вас поддерживает сознание, что вы сумели внушить любовь и преданность тем, другим.
Он отошел от кровати и оглянулся — пленный был очень взволнован: вены на шее вздулись, точно веревки.
Он остановился на пороге лазарета и глядел, как разбиваются о землю прямые струи дождя. Потом снял сорочку и зашлепал по лужам к своему дому. Говорили, что дождевая вода помогает при тропическом лишае.
В следующие два дня Томас обнаружил, что его жизнь постепенно сосредоточивается на этой койке в изоляторе. Он не только проводил здесь большую часть времени, присутствие пленного решительно влияло на его отношения ко всем окружающим, словно какое-то постороннее тело ворвалось в привычный круг занятий, сделало его своим сателлитом и повело по эксцентрической орбите, против движения всех остальных тел. Он никогда, с первой же минуты пребывания здесь, не относил себя к числу главных, признанных звезд Кхангту и теперь, выбрав новый курс, прекрасно понимал, что надо опасаться серьезных столкновений. Но в то же время, как бы к нему ни относились, это будет, пожалуй, точной мерой его успехов в завоевании доверия Фрира, а так как в нашем мире ничто не дается даром, то и неприятности лучше считать лишь платой за достижение цели.
