Следующие полчаса Томас делал вид, что поглощен игрой, словно бридж с болваном был его единственной страстью. Стоило дамам отвлечься, чтобы поболтать и перекинуться словом с летчиком, как Томас молил их следить за игрой; он долго обсуждал все варианты каждой сдачи и с трудом удерживался, чтобы не разозлить Элизабет и не дать ей выйти из роли, которую он ей навязал. Он знал, что ведет себя как мальчишка, зато это был отдых от напряжения последних дней, когда приходилось взвешивать каждое слово, каждый шаг. Наконец Мартин встал и начал ходить по комнате, то и дело поглядывая на часы. Потом подошел к столу и стоял там, нетерпеливо постукивая ногой.
— Если можно, не стучите ногой, — сказал Томас. — Это очень мешает, когда играешь в бридж.
— Мне пора на аэродром. Я, пожалуй, завезу вас сейчас, Марго.
— Да вы не беспокойтесь, — вмешалась Элизабет. — Мы еще поиграем. Арнолд подвезет ее.
— Вас не затруднит?
— Конечно, — с таким видом как будто он делает одолжение. — Нисколько не затруднит.
Молодой человек не скрывал своего разочарования.
— Тогда спокойной ночи,
— Спокойной ночи.
У Марго как раз замаячил малый шлем, и она впервые за весь вечер была увлечена игрой.
Они разыграли сдачу, когда вдали замер шум машины летчика.
Томас тотчас же отодвинул стул.
— Я что-то устал. Пожалуй, пора и на боковую. — И к Марго: — Вы готовы?
Элизабет мигом сообразила, что ее провели, и притом очень грубо. Она так взбесилась, что даже говорить не могла, но ее щеки — это он сразу заметил — почти не покраснели.
Улыбаясь, Томас открыл дверь машины и ждал, пока Марго вошла и уселась со своим чемоданчиком в руке.
— Вы кошмарный человек! — кокетливо упрекнула она его.
— Это только показывает, на что я способен, если цель достаточно привлекательна.
— Вы просто хотели посмеяться над Лиз.
— Вы чересчур скромны.
— Ну, если бы вы мной интересовались, вы бы давно позвонили.
— Порой мы сами не знаем, чего хотим, пока затаенное желание не захлестнет нас.
— Чудно, вот уж не думала, что вы обращаете на меня внимание.
— Знаю. Я застенчив.
— Она недоверчиво засмеялась.
— Не смейтесь. Вы разрушаете нашу национальную легенду. Мы все застенчивы. И всегда оправдываемся тем, что робки и туго сближаемся с людьми. Мы всегда предполагаем, что люди жаждут нас узнать, но нам трудно пойти навстречу их естественному желанию, потому-то мы так и одиноки. Я считаю, что мы рассеялись по всему миру главным образом для того, чтобы остальное человечество тщетно мечтало о восхитительной — но, увы, невозможной! — близости с нами.
— Хотела б я знать, когда вы серьезны, а когда шутите?
— Я тоже.
Он проехал главную улицу города, где дети — и когда только они спят! — разбегались от звуков гудка, трижды помигал фарами перед воротами и простоял у входа ровно столько времени, чтобы его узнали. Потом поставил машину рядом с домом и вместе с Марго пошел к баракам, где жили медицинские сестры.
Луны не было, но на небе светило столько ярких звезд, что оно напоминало огромный опрокинутый дуршлаг, закрывший дневной свет.
— Вы хоть к чему-нибудь относитесь всерьез? — спросила она.
— К себе, например.
— И только?
— В том числе к своим чувствам и к тем, кто их вызывает.
— Какое тщеславие!
— Вовсе нет. Человек, отбывающий пожизненное заключение, со всей серьезностью относится к своей тюрьме. Но это не значит, что он гордится ею. — Томас прошел еще несколько шагов и добавил: — Это мне напомнило один случай, когда я был в плену…
— Во время войны?
— Я же сказал. Не перебивайте. После неудачной попытки к бегству меня допрашивал офицер контрразведки. А рядом сидела молодая женщина и записывала мои ответы. Он на минуту вышел, и эта женщина — такая светлая блондинка, хорошенькая, видно, коллаборациониста из какой-нибудь скандинавской страны — повернулась и улыбнулась мне ласково, ободрительно, хоть и работала на врага. Она поразила меня в самое сердце. Слезы чуть не выступили на глаза.
Марго, видно, не знала, как реагировать на этот рассказ.
— И с тех пор вы вроде бы ищете ее?
— Боже мой, нет! Сейчас она, наверное, толста, как Элизабет, и народила с полдюжины сопливых ребят.
— Вы, наверное, очень страдали в плену, — начала она с другого конца.
— Не особенно. Нам повезло: мы единственные из всех с первых дней войны знали, что имеем возможность выжить. Нет, речь идет только о том впечатлении, какое произвела тогда на меня ее улыбка… Вы не окажете мне одну услугу?
— Какую?
— Загляните завтра утром в лазарет и посмотрите на нашего пленного, ладно? С майором Прайером я договорюсь. А ему скажите что вздумается. Спросите, удобно ли ему. Заметьте, вот, мол, какая мерзкая погода. Словом, всё что в голову придет. Только не забудьте улыбнуться — нежно и чуть-чуть грустно. Заглянете?
— Но он же изменник! Я вполне согласна с теми, кто считает, что его надо поставить к стенке.
