— В таком случае не о чем больше и говорить. Если вы освободите меня…
Тут Брэндт понял, что его завлекают в ловушку и сейчас придется принимать решение.
— Все это очень хорошо, но нельзя же вот так сразу найти заместителя. Да и с чего вас надо замещать? — Мне не хотелось бы оставлять лагерь в руках туземцев, и я не сделаю этого без приказа высшего начальства. Если вы считаете, что так надо… — Послушайте, Томас. Я уверен, что вы только и мечтаете проехаться в столицу всякий раз, когда вам в голову приходит очередной бредовый проект, но наше ведомство так не работает.
— Понимаю, сэр, — он словно нехотя соглашался остаться.
— О господи! И почему только его не убили? — вздохнул Брэндт. — Несколько строк в газете, и делу конец.
— Но ведь это же нам на руку!
— Значит, он готов признаться, что он изменник?
— Не совсем так. Но у него появились сомнения в методах, которые пускают в ход мятежники.
— Охотно верю; особенно теперь, когда они терпят поражение.
— Более того. У меня твердое впечатление, что у него были разногласия с другими главарями по поводу этичности некоторых их действий. У него какое-то двойственное отношение к ним. На этом я и играю.
— Ну знаете, Томас, лично я не стал бы копаться в мыслях подобного человека. Если он готов на суде полностью признать свою измену…
— Боюсь, что нет… пока. Надо каким-то образом заставить его прийти к этому.
— Например, обещать помилование?
— Нет. Он не ищет послаблений для себя.
— Вы что-то уж слишком высокого мнения об этом типе. Я б даже сказал, он лучше вас сумел использовать ваши с ним беседы.
Томас ответил не сразу, надо было сначала совладать с раздражением.
— Вряд ли он когда-нибудь признает несправедливой цель мятежа — речь может идти только об ошибочных путях. Но нам ничего другого и не нужно; а чтобы он согласился, необходимо доказать, что иной путь действительно существует.
— Доказывать что-то пленному, убеждать его? Да кто обязан перед ним оправдываться! Как раз наоборот… — Брэндт угрюмо покачал головой. — Ну и заварили же вы кашу! Совершенно все запутали.
— Но если мы изменим его точку зрения, это повлияет и на тех, кто думает, как он.
— Бога ради, Томас, я же сказал, этого парня надо было заставить признать свою вину. Таково мнение П. Г. и мое. И незачем доказывать нам, что мы правы. Ближе к делу, если можно. Куда вы клоните?
— А вот куда, — Томас перевел дыхание. — Мы сообщили в газетах о своем намерении дать частичное самоуправление, объявить амнистию…
— Если будет восстановлен порядок. Не забывайте этого.
— Но выдвинуть условия — тоже путь к восстановлению порядка. Ведь мы уже ведем переговоры о том, чтобы предоставить определенные полномочия временному правительству.
— Как мило, что вы стараетесь держать меня в курсе нашей политической стратегии, Томас, — тяжело сострил Брэндт. — Только, извините, я что-то не могу уловить, при чем тут ваш пленный.
— Но он же отличный посредник! — Наконец-то он открыл заветный план, который так ревностно пытался осуществить. — Когда дойдет до переговоров об амнистии с теми, в джунглях, нам не найти лучшего парламентёра. Надо убедить его в искренности наших намерений, ведь он — единственный, кто сумеет убедить их. Неужели вы не видите, — нетерпеливая горячность прорвалась сквозь осмотрительность, — у нас в руках может оказаться средство прекратить эту бесплодную, трагическую вооруженную борьбу? — Но на лице собеседника не отразилось ничего: то ли он не понимал, то ли делал вид, что не понимает, и старался выиграть время. — Я не говорю, что это непременно удастся, — поспешно добавил Томас, — но может и удаться. А если нет, мы все равно ничего не теряем.
— Но откуда вы взяли, что мы хотим прекратить войну раньше, чем полностью истребим мятежников?
— Откуда вы взяли, будто мы только и мечтаем, чтобы они сложили оружие, вышли из своих укрытий и взявшись за политическую агитацию?
— Да ведь они все равно уже так делают. — Радостное возбуждение Томаса сразу увяло. — Некоторые тайком пробираются из джунглей в селения и ведут работу среди крестьян. А если заставить их принять амнистию, им придется действовать в открытую, на условиях, которые продиктуем мы.
— Чтобы можно было сажать их за решетку перед каждыми выборами — так, что ли, вы полагаете?
— Нет, — отрезал Томас, — вовсе не так. Я надеюсь убедить пленного, что свои предложения мы делаем чистосердечно; но только в том случае, — глаза его сузились, встретившись с бегающим взглядом инспектора, — если я сам буду в этом уверен.
— Послушайте, Томас. Вы, видно, забыли, почему вас перевели сюда, на эту должность.
— Нет, не забыл.
— Я отлично вижу, вы считаете себя единственным, кто способен навести здесь порядок, если вам дадут такую возможность. Осмелюсь сказать, что именно поэтому вам никогда такой возможности не получить. — Инспектор встал в знак того, что дискуссия окончена, и добавил с презрительным смешком: — Вся идея совершенно нелепа! Не сомневаюсь, что этот тип в лазарете был бы в восторге от плана освободить его и послать парламентером. Может, он вам сам его и подсказал?
