— Грабит! — Смех Томаса звучал театрально, он сам это почувствовал. Ничего не поделаешь, надо привыкать к новым интонациям собственного голоса: он шел к своей цели, и логика намерений заводила его в такие дебри, где все принципы повисали в воздухе, а голос менялся и дребезжал, точно автомобиль на мосту, когда внизу пустота. — Ваши представления о колониализме сильно устарели. Как, впрочем, и большинство ваших взглядов, не правда ли? В нынешнем мире колонии стали обузой. Они обходятся себе дороже. Мы отказываемся от них, где только можем, — разумеется, если это не влечет за собой явного ухудшения судьбы народа.
— Если это не влечет за собой потерю капиталовложений, — поправил Фрир. Но он понимал бессмысленность спора. — К чему все это? Если бы я мог заставить вас признаться, что изменились лишь устаревшие формы эксплуатации, вы не сидели бы здесь. — И добавил, немного помолчав: — Да, если бы там, дома, я мог найти достаточно людей, способных понять это, меня бы тоже здесь не было.
— Безусловно, — саркастически подхватил Томас, — совсем забыл, ведь вы — единственный подлинный гуманист, которого на сегодняшний день породила наша страна. Жаль, что вы так и не усвоили простую истину, что добрые дела надо творить у себя дома.
— Борьба повсюду одна, — в голосе слышалась усталость. — По мере того как выдыхается экономика империи, внутри страны снова явственнее проступают черты классовой борьбы.
— Значит, ради того, чтобы вызвать перемены там, на родине, где люди вполне довольны, вы вовлекаете в безнадежную войну народ этой страны и убиваете всех инакомыслящих? Мне это непонятно!
— Что толку спорить! — Фрир пожал плечами.
Но Томас никогда не допускал, чтоб беседа зашла в тупик. Если упорство пленного закрыло прямой путь, надо с ходу найти окольный. И ни в коем случае не продолжать спор, если он подчеркивает различие их политических взглядов: это только ослабляет давление, которое в его силах.
— Вы считаете, что я не способен оценить мотивы, побудившие вас сделать то, что вы сделали. Хотите — верьте, хотите — нет, но они не так далеки от того, что испытываю я сам. — Он остановился, закурил и, переводя разговор на другую тему, продолжал медленнее и спокойнее: — Ведь мы же родились в одной стране, примерно в те же годы и, насколько я понимаю, росли в одинаковых условиях. Оба участвовали в одной войне и наверняка храним множество общих воспоминаний. Простите… — он предложил пленному сигарету.
Фрир машинально протянул руку, но удержался и отрицательно покачал головой. Эта игра повторялась уже не раз: один как бы невзначай предлагал, другой неизменно отказывался.
— Когда война кончилась, — продолжал Томас, закрыв глаза, словно желая яснее увидеть перед собой прошлое, — мы оба должны были испытывать одинаковое чувство… разочарования, что ли. Меня выпустили из лагеря военнопленных как раз вовремя, так что я успел попасть на празднование победы. Помню, я один бродил по улицам в густой толпе и думал, что это не то, совсем не то, чего мы ждали. Не взрыва радости оттого, что снова возвращаемся к прежней жизни; нас окрыляла надежда, что эта историческая ломка будет началом чего-то нового.
— Но, разумеется, без изменения условий, которые сделали прошлое тем, чем оно было? — спросил Фрир с издевкой.
Это замечание шло вразрез с намерениями Томаса: сейчас главное — подчеркнуть сходство между ними.
— В те дни все мы были несколько наивны, — отмахнулся он. — Но чудовищная борьба за власть, которая заполнила вакуум, оставшийся после войны, вскоре развеяла наш идеализм. Трудно было удержаться и очертя голову не встать на ту или иную сторону; мы слепо верили, что еще одно, последнее усилие, пусть даже ужасное по своим последствиям, и у нас будет мир, о котором мечтаем. Однако обстоятельства обратили в прах нашу безумную надежду. Сохранить мир, каким он есть, или уничтожить совсем — иного выбора не было. — Томас сделал паузу, чтобы подчеркнуть жестокий драматизм и трудность выбора, и продолжал более спокойно и деловито: — Так вот, мыкак-то сумели устоять перед роковым решением. И в воздухе иные веяния — теперь мы знаем, что в Утопию нет кратчайших дорог, туда ведет лишь долгий, мучительный путь терпеливых переговоров, потому что даже по думать страшно, какая нас ждет катастрофа, если мы не сумеем договориться.
Он стряхнул пепел неторопливо, чтобы получше разглядеть выражение лица, с каким Фрир слушал его импровизированную лекцию.
— Вы слишком долго торчали в ваших лесах, — вдруг выпалил он, — и не почувствовали духа этих перемен. Вы так и застыли в предатомной эре, когда война еще была возможна, и все еще сохраняете былую нетерпимость во взглядах. Но должны же вы были заметить, что поддержка извне почти прекратилась и выражается лишь в отдельных словах ободрения. Где они, танки, пушки и самолеты, на которые вы, видно, рассчитывали, когда начинали восстание? Вы предоставлены самим себе, жалкая горстка людей, попавших под пяту истории. Помните те крошечные племена, что в горных крепостях пытались продержаться при великом переселении народов?
