— Его и нет — для них. — Фрир слегка покачал головой. Взгляд прояснился, он посмотрел на Томаса. — Если бы главное было — остаться в живых, они бы не начали борьбу.
— Они, видно, считали, что таким путем достигнут цели. Но мы-то с вами понимаем, что это невозможно, еще рано. — Томас чуть глубже вогнал клин между пленным и его товарищами. — Лучше посмотреть, чего мужик добиться моим способом, чем наверняка проиграть всё.
— Вашим способом?
— Я называю его так, потому что наизнанку вывернулся, отстаивая его. Власти полагают, что реформы можно проводить, лишь когда порядок будет восстановлен, — восстановлен, заметьте, на трупах ваших друзей. Некоторые из нас спорили, говорили, незачем ждать, надо начать немедленно — объявить общую амнистию и приступить к огромной работе по реабилитации. — Томас снова тряс Фрира за плечо. — Разве я б рискнул говорить об этом, если бы не наши беседы? Вы заставили меня поверить, что это возможно, что вы готовы помочь нам. Ну так вот, в конце концов мне разрешили действовать, и теперь только от вас — от нас с вами — зависит, чтобы народ этой страны не морочили больше пустыми обещаниями. Без вас мне не обойтись, конечно, и начальство должно знать, что вы согласны помочь осуществить наш план; но дело не только в этом, есть кое-что и поважнее; вы мне нужны, чтобы убедить ваших друзей сотрудничать с нами; тогда можно быть уверенным, что все будет сделано действительно в интересах страны. Прекрасно зная местные условия, они смогут критиковать наши предложения и выдвинут свои. Целые и невредимые, на свободе, они будут постоянным напоминанием, что нам следует держаться в определенных рамках. А если их уничтожат, то я, по правде сказать, и не представляю, что здесь будет. Не очень-то я верю, что соотечественники наши, — Томас подчеркнул связывающее их местоимение, — устоят перед соблазном вернуться к старому.
Отчаянная слабость мешала Фриру говорить, чуть слышные слова выталкивались с трудом:
— Я не сказал, что помогу.
— Прямо, может, и не сказали.
— Я ни на что не согласился, — уже менее твердо, словно он был вынужден признать, что скомпрометировал себя, разговаривая с врагом.
Томас почуял сомнение и поспешил сыграть на нем.
— Так бы они мне и дали продолжать, если бы не верили, что мы с вами нашли общий язык. Иначе разве б я удержал полицию или военных, когда они хотели приняться за вас по-своему?
Томас все не выпускал сорочку Фрира, теперь он снова сжал ее в горсти и притянул пленного ближе. Ему уже не приходилось разыгрывать роль: мысль о том, что будет, если не удастся сломить этого человека, приводила Томаса в смятение.
— Послушайте! Я веду честную игру. Я ни разу не пытался выудить у вас какие бы то ни было сведения. Это накладывает на вас определенные обязательства, и, видит бог, вам лучше принять их! За последнюю неделю, вы в любую минуту могли сказать, что вас просто не интересует, куда я клоню. Но вы этого не сделали. Вы довели до того, что я увязал все глубже и глубже, и теперь на карту поставлена вся моя карьера.
Он не собирался так говорить; но жалкие слова сами вырвались, и надо их использовать. Он отпустил сорочку и сказал более сдержанным тоном:
— Дело не в этом, конечно. Вряд ли вас обеспокоят мои личные заботы. Я прошу только одного: вспомните все, что я здесь говорил, и скажите, пытался ли я заставить вас совершить предательство. Скажите, пытался?
Грубая встряска на несколько секунд вырвала Фрира из оцепенения. Но как только прошел шок от неожиданной боли, он снова начал погружаться в свинцовую апатию — беспомощно раскинулись руки, свесилась голова, полузакрылись глаза. Ему, видно, трудно было вспомнить вопрос, на который от него ждали ответа.
— Скажите, — настаивал Томас, наклоняясь ниже, — пытался я хоть как-то склонить вас к измене?
— Не знаю, — сдавленно и глухо.
— Нет, не пытался, и вы знаете, что нет. Ведь знаете, верно?
— Да, — не сразу, слабым голосом.
