— Кому нужны ваши намерения? — перебил Фрир. — Или моя честность? Проблемы слишком значительны, чтобы их могли разрешить два человека, пришедшие к соглашению. Так может считать только очень глупый и тщеславный человек, а вы не глупы. Не то что я. Я дал себя убедить, что ценой своего доброго имени получаю редкую возможность спасти товарищей, а на самом деле замарал свое доброе имя хотя бы тем, что согласился на особый режим, который мне предоставил враг. Я теперь слишком далек от своих друзей, чтобы понимать, могу ли я принести им пользу. Но все же, — он слабо улыбнулся, — есть предел и моей глупости.
— Да, вы согласились на особый режим, — с силой подхватил Томас. — Вы предпочли пойти на сделку со мной на основе разумного обмена мнений, а не попасть в руки тех, кто заставил бы вас говорить. Выбор сделан со всеми вытекающими последствиями, и у вас уже нет пути назад.
— Это был не выбор, а только оттяжка. Ведь так удобно было забыть, что в этой обстановке есть только один выбор — между лагерями. Середины нет, и компромисса быть не может. Туда или сюда. Тот, кто считает, что избежал решения, просто на некоторое время скрывает от самого себя, что хотел переметнуться на сторону врага.
— Но вы же прочитали наши условия, — заныл Томас. — Там же предлагается выход, приемлемый для обеих сторон.
— Это невозможно, — Фрир покачал головой. — Не существует политической формулы, которая примирила бы такие различные взгляды. Даже самая либеральная позиция не может быть настолько эластичной, чтобы охватить два противоположных полюса.
— Это потому, что ваши не терпят либерализма. Они не признают индивидуальной совести.
— Мы смотрим в глубь этой вашей совести и видим, что она такое.
— Ну и что же вы видите? — с издевкой.
— Сознание принадлежности к определенной общественной группе. Только и всего. Отдельные личности вроде нас с вами не диктуют условий, на которых готовы служить — каждый своему делу. И это, пожалуй, самый трудный урок для нас обоих.
Но Томас решил, что не даст втянуть себя в бесплодные дебаты. Сейчас это слишком большая роскошь. Время больше не работает на него. Вот уж не везет! Если бы Сен не попался именно теперь или же приказ о переводе Фрира пришел на день раньше, ничего бы этого не случилось. Из-за чистого невезения все его старания идут насмарку. Впрочем, если на позицию пленного могут влиять любые непредвиденные обстоятельства, ему вообще нечем похвастать.
— Знаете, ведь это простая случайность, что вы так заговорили. Если бы я мог сделать все по-своему и вас оставили бы в уютной палате, вы продолжали бы считать себя великим орудием освобождения.
Однако презрительный тон как будто ничуть не затронул Фрира.
— Вероятно, вы правы. Здесь, в этой грязной конуре, когда я увидел имена, нацарапанные на стенах, услышал, как приводят и бросают в камеры других… я, видно, снова почувствовал связь со своими. Я ведь обещал себе, что не допущу для себя особых условий. И теперь это так и есть. Вы говорите, что я случайно сдержал свое обещание. А представьте, что со мной не захотели обращаться лучше, что обращаются, как с ними, и вы не можете этому помешать; представьте, что в ваших силах только оттянуть развязку. Тогда случайностью становится мое согласие в лазарете; сама мысль о том, что мы с вами можем найти общий язык, совершенно противоестественна, и я неизбежно должен был отвергнуть ее, как только все стало на свое место.
— Не обманывайте себя! С вами и здесь обращаются не так, как с другими. Да вы и сами знаете, что было бы, если бы с вами обращались так же.
— Знаю.
— Этого не случилось, потому что для вас сделали исключение. И теперь решайте, что вас ждет дальше. Это будет нечто вроде самоубийства. — Томас коротко засмеялся. — Видите, вам так и не добиться, чтобы с вами обращались, как с остальными. Одно дело — подчиниться судьбе, и совсем другое — навлечь ее на себя. Разница огромная.
Фрир пожал плечами.
— Не так уж она велика, коль скоро это все равно произойдет.
— Коль скоро это произойдет, вы вообще не будете нужны — орудие, выброшенное на свалку.
Фрир нахмурился, словно пытаясь вспомнить что-то подходящее к случаю.
— Что ж, конструкция хорошего орудия должна предусматривать и самоуничтожение, если оно попадет в дурные руки.
— Это все хорошо на словах! — съязвил Томас.
— Слишком даже хорошо.
Томас встал и с раздражением ткнул пальцем во фляжку с водой.
— Как вы считаете, могут другие потребовать воды, а затем объявить, что они решили сорвать важное соглашение?
Фрира удивила мелочность его наскока.
— В какое положение вы меня ставите! Как мне оправдать привилегии, которых я для вас добился? Что я теперь скажу, когда вся правительственная машина пущена в ход и действует по плану, от которого вы самовольно отступились.
Фрир вдруг хватил фляжкой о стену. Она упала, и вода, булькая, растеклась по полу.
— Хватит притворяться, что мы сражаемся не в разных лагерях!
