Со звоном отодвинулся засов. Томас скрыл тоску и горечь под притворным спокойствием и вошел в камеру.
Фрир сидел на куче тряпья в глубине, положив локти на колени, и казалось, не шевельнулся с той минуты, как Томас последний раз видел его сквозь решетку. Он выглядел еще более нечесаным — грязный, небритый, пропахший потом — и заставил Томаса особенно остро ощутить белизну своего костюма и гладкость выбритого лица. Резкая разница между ними точно подчеркивала, как далеко они разошлись после временного единения в лазарете.
Неужели этот человек может не замечать, что даже его физическое состояние указывает на серьезную вину? Если в жизни людям воздается по заслугам — а иначе вообще трудно было бы жить, — значит тот, с кем обращаются, как с преступником, должен, наконец, понять, что он преступник.
— Я пришел сказать, что сегодня вы уезжаете, — весело объявил Томас. — Вас перевозят в Рани Калпур.
Фрир поднял голову и снова уронил на грудь.
— Теперь я ни при чем, что бы ни случилось. Я честно сообщил о нашей договоренности. И вам придется объяснить, почему вы с тех пор изменили свое решение.
Не дождавшись ответа, Томас сел на корточки и продолжал задумчиво, точно вспоминал что-то мало его затрагивающее:
— Знаете, я думал о ваших словах, что каждый — только орудие. Вероятно, вы правы. Все мы — орудия, которые использует та или иная государственная система. Однако мы тщеславны и потому убеждены, что и в качестве простого инструмента можем сказать свое слово. Ведь инструменты нужны всякие. Не только прямые, блестящие, сверкающие на солнце, но и маленькие, кривые, невзрачные на вид, однако идеально приспособленные к определенной работе. В этом, по-моему, и заключается ваша ошибка: из гордости нам всегда хочется встать в позу, вполне достойную восхищения, но абсолютно не пригодную для выполнения нужной работы.
Фрир снова поднял голову и даже сморщил лоб, силясь понять, к чему клонит Томас.
— Можно сказать еще резче, — продолжал Томас. — Настаивать на своей честности и прямоте в несовершенном мире, где часто побеждает плохое, уже само по себе плохо. У вас была возможность послужить вашему делу, но вы отказались, так как считали, что эта роль недостаточно красива.
Фрир, видно, искренне пытался взвесить, применимо ли все это к нему, потом сказал, покачав головой:
— Причина совсем другая.
— Боюсь, я так и не понял, какова истинная причина.
— Очень просто. Главное — не как я служу, а — кому. Согласившись стать орудием в плохих руках, я превращусь в оружие, направленное против тех, кого поклялся защищать.
— Излишнее упрощение. Обстановка куда сложнее.
— Нет. Она ясна. Обстановка всегда совершенно ясна. Мы сами все усложняем, когда нам не нравится, как она складывается для нас. И сознательно затемняем всю проблему.
— Проблема заключается в том, хочет ли человек приносить пользу, невзирая на обстоятельства, или нет.
Фрир закрыл глаза и, видно, что-то вспоминал.
— Все может идти на пользу, — пробормотал он со слабой улыбкой, словно повторяя чьи-то слова.
— Именно! А вы хотите уже в расход, хотя еще можете быть полезным.
— Если все может идти на пользу, значит ничто не теряется безвозвратно.
Фрир словно вел дружескую беседу, и Томасу в ней не было места.
— Вот, вот! Орудие, которое стремится уничтожить самое себя, никому не нужно.
— Его надо использовать, использовать целиком и полностью. След о нем останется только в его делах, в целях, которые он помог осуществить.
— Значит, отдельный человек сам по себе — ничто: важно лишь, как его можно использовать? Но это же эксплуатация в худшем смысле слова!
Ход был ловкий, и Фриру понадобилось несколько секунд, чтобы найти ответ.
— Отдельный человек только тогда имеет ценность сам по себе, если он живет в обществе, где никто никого не эксплуатирует.
— Построить такое общество, — злорадно усмехнулся Томас, — значит отказаться от всякой индивидуальности!
Фрир покачал головой.
— Это значит только одно: те, кто действительно хочет жить в таком обществе, относятся к своей задаче серьезно, вместе создают план и вместе трудятся над его осуществлением. Если под индивидуализмом вы понимаете право каждого человека думать только о себе и творить, что ему придет в голову…
— Что за чушь! Индивидуализм нельзя сегодня сдать в общий котел, а завтра получить обратно, с процентами. Уж раз отрекся от него, так поминай как звали.
— Да, но его и не сохранишь надолго. Законсервируйте его, и он выродится в простое чудачество. Об этом вы забыли. Я ведь тоже из страны, что была колыбелью индивидуализма, но вовсе не в восторге от индивидуализма в чистом виде, который там есть и по сей день. Те, кто может позволить себе роскошь бальзамировать его, сами превращаются в мумии. С виду истый образец индивидуализма, а внутри — мертвец.
